Семинар по теме: «СИЛА. Собирание Силы» 30-31января 2015 года, г. Екатеринбург

29.12.2015


Человечество живет силой, купается в силе, ест и пьет ее. И при этом мы не знаем не только, как ею управлять, но и как ее просто видеть. Мы видим лишь её проявления в людях, животных или природных процессах…
"СВЯТОЧНАЯ СВОЗНАЯ БЕСЕДА", г.Иваново

29.12.2015


Приглашаем 5 января 2015 года в 12.00 на Святочную свозную беседу. "....Свозными или сборными беседами называли посиделки, приуроченные к Святкам, на которые собирались (свозились) из разных деревень..."
Святки 2016

29.12.2015


Приглашаем отыграть Святки 2016 на Дачи Невских ремесленных палат с 5 по 8 января 2016 г.
Следите за новостями
в наших группах:

Накануне светлого праздника некрасов


Николай Некрасов - «Накануне светлого праздника»

Некрасов - Все стихи Анализ стихотворения
            1 Я ехал к Ростову Высоким холмом, Лесок малорослый Тянулся на нем; Береза, осина, Да ель, да сосна; А слева - долина, Как скатерть ровна. Пестрел деревнями, Дорогами дол, Он всё понижался И к озеру шел, Ни озера, дети Забыть не могу, Ни церкви на самом Его берегу: Тут чудо картину Я видел тогда! Ее вспоминаю Охотно всегда...

            2

Начну по порядку: Я ехал весной, В страстную субботу, Пред самой Святой. Домой поспешая С тяжелых работ, С утра мне встречался Рабочий народ; Скучая смертельно, Решал я вопрос: Кто плотник, кто слесарь, Маляр, водовоз! Нетрудное дело! Идут кузнецы - Кто их не узнает? Они молодцы И петь, и ругаться, Да - день не такой! Идет кривоногий Гуляка-портной: В одном сертучишке, Фуражка как блин, - Гармония, трубка, Утюг и аршин! Смотрите - красильщик! Узнаешь сейчас: Нос выпачкан охрой И суриком глаз; Он кисти и краски Несет за плечом, И словно ландкарта Передник на нем. Вот пильщики: сайку Угрюмо жуют И словно солдаты Все в ногу идут, А пилы стальные У добрых ребят, Как рыбы живые, На плечах дрожат! Я доброго всем им Желаю пути; В родные деревни Скорее прийти, Омыть с себя копоть И пот трудовой И встретить Святую С веселой душой...

            3

Стемнело. Болтая С моим ямщиком, Я ехал всё тем же Высоким холмом, Взглянул на долину, Что к озеру шла, И вижу - долина Моя ожила: На каждой тропинке, Ведущей к селу, Толпы появились; Вечернюю мглу Огни озарили Куда-то идет С пучками горящей Соломы народ. Куда? Я подумать О том не успел, Как колокол громко Ответ прогудел! У озера ярко Горели костры, - Туда направлялись, Нарядны, пестры, При свете горящей соломы, - толпы... У божьего храма Сходились тропы, - Народная масса Сдвигалась, росла. Чудесная, дети, Картина была!...
Дата написания: 1873 год Источник стихотворения
Если Вы обнаружили ошибку в тексте или неточность в дате написаниястихотворения сообщите нам воспользовавшись обратной связью.

www.stihi-xix-xx-vekov.ru

Накануне светлого праздника

1

Я ехал к Ростову Высоким холмом, Лесок малорослый Тянулся на нем;

Береза, осина, Да ель, да сосна; А слева — долина, Как скатерть ровна.

Пестрел деревнями, Дорогами дол, Он всё понижался И к озеру шел,

Ни озера, дети Забыть не могу, Ни церкви на самом Его берегу:

Тут чудо картину Я видел тогда! Ее вспоминаю Охотно всегда…

2

Начну по порядку: Я ехал весной, В страстную субботу, Пред самой Святой.

Домой поспешая С тяжелых работ, С утра мне встречался Рабочий народ;

Скучая смертельно, Решал я вопрос: Кто плотник, кто слесарь, Маляр, водовоз!

Нетрудное дело! Идут кузнецы — Кто их не узнает? Они молодцы

И петь, и ругаться, Да — день не такой! Идет кривоногий Гуляка-портной:

В одном сертучишке, Фуражка как блин,- Гармония, трубка, Утюг и аршин!

Смотрите — красильщик! Узнаешь сейчас: Нос выпачкан охрой И суриком глаз;

Он кисти и краски Несет за плечом, И словно ландкарта Передник на нем.

Вот пильщики: сайку Угрюмо жуют И словно солдаты Все в ногу идут,

А пилы стальные У добрых ребят, Как рыбы живые, На плечах дрожат!

Я доброго всем им Желаю пути; В родные деревни Скорее прийти,

Омыть с себя копоть И пот трудовой И встретить Святую С веселой душой…

3

Стемнело. Болтая С моим ямщиком, Я ехал всё тем же Высоким холмом,

Взглянул на долину, Что к озеру шла, И вижу — долина Моя ожила:

На каждой тропинке, Ведущей к селу, Толпы появились; Вечернюю мглу

Огни озарили Куда-то идет С пучками горящей Соломы народ.

Куда? Я подумать О том не успел, Как колокол громко Ответ прогудел!

У озера ярко Горели костры,- Туда направлялись, Нарядны, пестры,

При свете горящей соломы,- толпы… У божьего храма Сходились тропы,-

Народная масса Сдвигалась, росла. Чудесная, дети, Картина была!..

20 марта 1873

poemata.ru

rrulibs.com

Ты грустна, ты страдаешь душою: Верю — здесь не страдать мудрено. С окружающей нас нищетою

Здесь природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки Эти пастбища, нивы, луга, Эти мокрые, сонные галки,

Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным, Через силу бегущая вскачь В даль, сокрытую синим туманом,

Это мутное небо… Хоть плачь!

Но не краше и город богатый: Те же тучи по небу бегут; Жутко нервам — железной лопатой

Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа; Возвестили пожар с каланчи; На позорную площадь кого-то

Повезли — там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете Поспешает, покинув постель; Офицеры в наемной карете

Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно И спешат за прилавки засесть: Целый день им обмеривать нужно,

Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки! Наводненье столице грозит… Кто-то умер: на красной подушке

Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит — попался! Гонят стадо гусей на убой; Где-то в верхнем этаже раздался

Выстрел — кто-то покончил собой…

Ты грустна, ты страдаешь душою: Верю — здесь не страдать мудрено. С окружающей нас нищетою

Здесь природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки Эти пастбища, нивы, луга, Эти мокрые, сонные галки,

Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным, Через силу бегущая вскачь В даль, сокрытую синим туманом,

Это мутное небо… Хоть плачь!

Но не краше и город богатый: Те же тучи по небу бегут; Жутко нервам — железной лопатой

Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа; Возвестили пожар с каланчи; На позорную площадь кого-то

Повезли — там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете Поспешает, покинув постель; Офицеры в наемной карете

Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно И спешат за прилавки засесть: Целый день им обмеривать нужно,

Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки! Наводненье столице грозит… Кто-то умер: на красной подушке

Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит — попался! Гонят стадо гусей на убой; Где-то в верхнем этаже раздался

Выстрел — кто-то покончил собой…

Page 2

Посвящается неизвестному другу, приславшему мне стихотворение «Не может быть»

Умру я скоро. Жалкое наследство, О родина! оставлю я тебе. Под гнетом роковым провел я детство И молодость — в мучительной борьбе. Недолгая нас буря укрепляет, Хоть ею мы мгновенно смущены, Но долгая — навеки поселяет В душе привычки робкой тишины. На мне года гнетущих впечатлений Оставили неизгладимый след. Как мало знал свободных вдохновений, О родина! печальный твой поэт! Каких преград не встретил мимоходом С своей угрюмой музой на пути?.. За каплю крови, общую с народом,

И малый труд в заслугу мне сочти!

Не торговал я лирой, но, бывало, Когда грозил неумолимый рок, У лиры звук неверный исторгала Моя рука… Давно я одинок; Вначале шел я с дружною семьею, Но где они, друзья мои, теперь? Одни давно рассталися со мною, Перед другими сам я запер дверь; Те жребием постигнуты жестоким, А те прешли уже земной предел… За то, что я остался одиноким, Что я ни в ком опоры не имел, Что я, друзей теряя с каждым годом, Встречал врагов всё больше на пути — За каплю крови, общую с народом,

Прости меня, о родина! прости!

Я призван был воспеть твои страданья, Терпеньем изумляющий народ! И бросить хоть единый луч сознанья На путь, которым бог тебя ведет, Но, жизнь любя, к ее минутным благам Прикованный привычкой и средой, Я к цели шел колеблющимся шагом, Я для нее не жертвовал собой, И песнь моя бесследно пролетела, И до народа не дошла она, Одна любовь сказаться в ней успела К тебе, моя родная сторона! За то, что я, черствея с каждым годом, Ее умел в душе моей спасти, За каплю крови, общую с народом,

Мои вины, о родина! прости!..

Page 3

страницы книги:

 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37

Page 4
Жил-был за тридевять земель, В каком-то царстве тридесятом, И просвещенном, и богатом, Вельможа, именем — Кисель. За книгой с детства, кроме скуки, Он ничего не ощущал, Китайской грамотой — науки, Искусство — бреднями считал; Зато в войне, на поле брани Подобных не было ему: Он нес с народов диких дани Царю — владыке своему. Сломив рога крамоле внешней Пожаром, казнями, мечом, Он действовал еще успешней В борьбе со внутренним врагом: Не только чуждые народы, Свои дрожали перед ним! Но изменили старцу годы — Заботы, дальние походы, Военной славы гром и дым Израненному мужу в тягость: Сложил он бранные дела, И императорская благость Гражданский пост ему дала. Под солнцем севера и юга, Устав от крови и побед, Кисель любил в часы досуга Театр, особенно балет. Чего же лучше? Свеж он чувством, Он только изнурен войной — Итак, да правит он искусством,

Вкушая в старости покой!

С обычной стойкостью и рвеньем Кисель вступил на новый пост: Присматривал за поведеньем, Гонял говеть актеров в пост. Высокомерным задал гонку, Покорных, тихих отличил, Остриг актеров под гребенку, Актрисам стричься воспретил; Стал роли раздавать по чину, И, как он был благочестив, То женщине играть мужчину Не дозволял, сообразив Что это вовсе неприлично: «Еще начать бы дозволять, Чтобы роль женщины публично

Мужчина начал исполнять!»

Чтобы актеры были гибки, Он их учил маршировать, Чтоб знали роли без ошибки, Затеял экзаменовать; Иной придет поздненько с пира, К нему экзаменатор шасть, Разбудит: «Монолог из Лира

Читай!..» Досада и напасть!

Приехал раз в театр вельможа И видит: зала вся пуста, Одна директорская ложа Его особой занята. Еще случилось то же дважды — И понял наш Кисель тогда, Что в публике к театру жажды Не остается и следа. Сам царь шутя сказал однажды: «Театр не годен никуда! В оркестре врут и врут на сцене, Совсем меня не веселя, С тех пор как дал я Мельпомене

И Терпсихоре — Киселя!»

Кисель глубоко огорчился, Удвоил труд — не ел, не спал, Но как начальник ни трудился, Театр ни к черту не годился! Тогда он истину сознал: «Справлялся я с военной бурей, Но мне театр не по плечу, За красоту балетных гурий Продать я совесть не хочу! Мне о душе подумать надо, И так довольно я грешил!» (Кисель побаивался ада И в рай, конечно, норовил.) Мысль эту изложив круглее, Передает секретарю: Дабы переписал крупнее Для поднесения царю. Заплакал секретарь; печали Не мог, бедняга, превозмочь! Бежит к кассиру: «Мы пропали!» (Они с кассиром вместе крали), И с ним беседует всю ночь. Наутро в труппе гул раздался, Что депутация нужна Просить, чтобы Кисель остался, Что уж сбирается она. «Да кто ж идет? с какой же стати? — Кричат строптивые. — Давно Мы жаждем этой благодати!» — «Тссс! тссс!.. упросят всё равно!» И всё пошло путем известным: Начнет дурак или подлец, А вслед за глупым и бесчестным Пойдет и честный наконец. Тот говорит: до пенсиона Мне остается семь недель, Тот говорит: во время оно Мою сестру крестил Кисель, Тот говорит: жена больная, Тот говорит: семья большая — Так друг по дружке вся артель, Благословив сначала небо, Что он уходит наконец, Пошла с дарами соли-хлеба

Просить: «Останься, наш отец!»…

Впереди шли вдовицы преклонные, Прослужившие лета законные, Седовласые, еле ползущие, Пенсионом полвека живущие; Дальше причет трагедии: вестники, Щитоносцы, тираны, кудесники, Двадцать шесть благородных отцов, Девять первых любовников; Восемьсот театральных чиновников По три в ряд выступали с боков С многочисленным штабом: С сиротами беспечными, С бедняками увечными, Прищемленными трапом. Пели гимн представители пения, Стройно шествовал кордебалет; В белых платьицах, с крыльями гения Корифейки младенческих лет, Довершая эффект депутации, Преклонялись с простертой рукой И, исполнены женственной грации,

В очи старца глядели с мольбой…

Кто устоит перед слезами Детей, теряющих отца? Кисель растрогался мольбами: «Я ваш, о дети! до конца!. Я полагал, что я ненужен, Я мнил, что даже вреден я, Но вами я обезоружен! Идем же, милые друзья, Идем до гробового часу Путем прогресса и добра…» Актеры скорчили гримасу, Но тут же крикнули: ура! «Противустать возможно ядрам,

Но вашим просьбам — никогда!»

И снова правит он театром И мечется туда-сюда; То острижет до кожи труппу, То космы разрешит носить. А сам не ест ни щей, ни супу, Не может вин заморских пить. В пиесах, ради высших целей, Вне брака допустил любовь И капельдинерам с шинелей Доходы предоставил вновь; Смирившись, с автором «Гамлета» Завесть знакомство пожелал, Но бог британского поэта К нему откушать не прислал. Укоротил балету платья, Мужчиной женщину одел, Но поздние мероприятья Не помогли — театр пустел! Спились таланты при Ликурге, Им было нечего играть: Ни в комике, ни в драматурге Охоты не было писать; Танцорки как ни горячились, Не получали похвалы, Они не то чтобы ленились, Но вечно были тяжелы. В партере явно негодуют, Свет божий Киселю не мил, Грустит: «Чиновники воруют, И с труппой справиться нет сил! Вчера статуя командора Ни с места! Только мелет вздор — Мертвецки пьяного актера В нее поставил режиссер! Зато случился факт печальный Назад тому четыре дня: С фронтона крыши театральной

Ушло три бронзовых коня!»

Кисель до гроба сценой правил, Сгубил театр — хоть закрывай! — Свои седины обесславил, Да не попасть ему и в рай. Искусство в государстве пало, К великой горести царя, И только денег прибывало У молодца-секретаря: Изрядный капитал составил, Дом нажил в восемь этажей И на воротах львов поставил,

Сбежавших перелив коней…

Мораль: хоть крепостные стены И очень трудно разрушать, Однако храмом Мельпомены Трудней без знанья управлять. Есть и другому поученью Тут место: если хочешь в рай, Путеводителем к спасенью

Секретаря не избирай.

Page 5
Дом — не тележка у дядюшки Якова. Господи боже! чего-то в ней нет! Седенький сам, а лошадка каракова; Вместе обоим сто лет. Ездит старик, продает понемногу, Рады ему, да и он-то того: Выпито вечно и сыт, слава богу. Пусто в деревне, ему ничего, Знает, где люди: и куплю, и мену На полосах поведет старина; Дай ему свеклы, картофельку, хрену, Он тебе всё, что полюбится, — на! Бог, видно, дал ему добрую душу.

Ездит — кричит то и знай:

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

«У дядюшки у Якова Сбоина макова Больно лакома — На грош два кома! Девкам утехи — Рожки, орехи! Эй! малолетки! Пряники редки, Всякие штуки: Окуни, щуки, Киты, лошадки! Посмотришь — любы, Раскусишь — сладки,

Оближешь губы!..»

«Стой, старина!» Старика обступили Парней, и девок, и детушек тьма. Все наменяли сластей, накупили — То-то была суета, кутерьма! Смех на какого-то Кузю печального: Держит коня перед носом сусального; Конь — загляденье, и лаком кусок… Где тебе вытерпеть? Ешь, паренек! Жалко девочку сиротку Феклушу:

Все-то жуют, а ты слюнки глотай…

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

«У дядюшки у Якова Про баб товару всякого. Ситцу хорошего — Нарядно, дешево! Эй! молодицы! Красны девицы, Тетушки, сестры! Платочки пестры, Булавки востры, Иглы не ломки, Шнурки, тесемки! Духи, помада,

Всё — чего надо!..»

Зубы у девок, у баб разгорелись. Лен, и полотна, и пряжу несут. «Стойте, не вдруг! белены вы объелись? Тише! поспеете!..» Так вот и рвут! Зорок торгаш, а то просто беда бы! Затормошили старинушку бабы, Клянчат, ласкаются, только держись: «Цвет ты наш маков, Дядюшка Яков, Не дорожись!» — «Меньше нельзя, разрази мою душу!

Хочешь бери, а не хочешь — прощай!»

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

«У дядюшки у Якова Хватит про всякого. Новы коврижки, Гляди-ко: книжки! Мальчик-сударик, Купи букварик! Отцы почтенны! Книжки неценны; По гривне штука — Деткам наука! Для ребятишек, Тимошек, Гришек, Гаврюшек, Ванек… Букварь не пряник, А почитай-ка, Язык прикусишь… Букварь не сайка, А как раскусишь, Слаще ореха! Пяток — полтина, Глянь — и картина! Ей-ей утеха! Умен с ним будешь, Денег добудешь… По буквари! По буквари! Хватай — бери! Читай — смотри!» И букварей таки много купили — «Будет вам пряников: нате-ка вам!» Пряники, правда, послаще бы были, Да рассудилось уж так старикам. Книжки с картинками, писаны четко — То-то дойти бы, что писано тут! Молча крепилась Феклуша-сиротка, Глядя, как пряники дети жуют, А как увидела в книжках картинки, Так на глазах навернулись слезинки. Сжалился, дал ей букварь старина: «Коли бедна ты, так будь ты умна!» Экой старик! видно добрую душу!

Будь же ты счастлив! Торгуй, наживай!

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

«Натко медку! с караваем покушай,

Притчу про пчелок послушай!

Нынче не в меру вода разлилась, Думали, просто идет наводнение, Только и сухо, что наше селение По огороды, где ульи у нас. Пчелка осталась водой окруженная, Видит и лес, и луга вдалеке, Ну и летит, — ничего налегке, А как назад полетит нагруженная, Сил не хватает у милой. Беда! Пчелами вся запестрела вода, Тонут работницы, тонут сердечные! Горю помочь мы не чаяли, грешные, Не догадаться самим бы вовек! Да нанесло человека хорошего, Под благовещенье помнишь прохожего?

Он надоумил, христов человек!

Слушай, сынок, как мы пчелок избавили: Я при прохожем тужил-тосковал; „Вы бы им до суши вехи поставили“, —

Это он слово сказал!

Веришь: чуть первую веху зеленую На воду вывезли, стали втыкать, Поняли пчелки сноровку мудреную: Так и валят и валят отдыхать! Как богомолки у церкви на лавочке,

Сели — сидят.

На бугре-то ни травочки, Ну, а в лесу и в полях благодать: Пчелкам не страшно туда залетать. Всё от единого слова хорошего! Кушай на здравие, будем с медком.

Благослови бог прохожего!»

Кончил мужик, осенился крестом; Мед с караваем парнишка докушал, Тятину притчу тем часом прослушал И за прохожего низкий поклон

Господу богу отвесил и он.

Page 6
Не рыдай так безумно над ним,

Хорошо умереть молодым!

Беспощадная пошлость ни тени Положить не успела на нем, Становись перед ним на колени, Украшай его кудри венком! Перед ним преклониться не стыдно, Вспомни, сколькие пали в борьбе, Сколько раз уже было тебе За великое имя обидно! А теперь его слава прочна: Под холодною крышкою гроба На нее не наложат пятна

Ни ошибка, ни сила, ни злоба…

Не хочу я сказать, что твой брат

Не был гордою волей богат,

Но, ты знаешь: кто ближнего любит Больше собственной славы своей, Тот и славу сознательно губит, Если жертва спасает людей. Но у жизни есть мрачные силы — У кого не слабели шаги Перед дверью тюрьмы и могилы?

Долговечность и слава — враги.

Русский гений издавна венчает Тех, которые мало живут, О которых народ замечает: «У счастливого недруги мрут,

У несчастного друг умирает…».

Она была исполнена печали, И между тем, как шумны и резвы Три отрока вокруг нее играли, Ее уста задумчиво шептали: «Несчастные! зачем родились вы? Пойдете вы дорогою прямою И вам судьбы своей не избежать!» Не омрачай веселья их тоскою, Не плачь над ними, мученица-мать! Но говори им с молодости ранней: Есть времена, есть целые века, В которые нет ничего желанней,

Прекраснее — тернового венка…

В Европе удобно, но родины ласки Ни с чем несравнимы. Вернувшись домой, В телегу спешу пересесть из коляски

И марш на охоту! Денек не дурной,

Под солнцем осенним родная картина Отвыкшему глазу нова… О матушка Русь! ты приветствуешь сына

Так нежно, что кругом идет голова!

Твои мужики на меня выгоняли Зверей из лесов целый день, А ночью возвратный мой путь освещали

Пожары твоих деревень.

Душно! без счастья и воли Ночь бесконечно длинна. Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна!

Грязь над пучиною моря, В поле, в лесу засвищи, Чашу народного горя

Всю расплещи!..

Наконец не горит уже лес, Снег прикрыл почернелые пенья, Но помещик душой не воскрес,

Потеряв половину именья.

Приуныл и мужик. «Чем я буду топить?» — Говорит он, лицо свое хмуря. «Ты не будешь топить — будешь пить», —

Завывает в ответ ему буря…

Не рыдай так безумно над ним,

Хорошо умереть молодым!

Беспощадная пошлость ни тени Положить не успела на нем, Становись перед ним на колени, Украшай его кудри венком! Перед ним преклониться не стыдно, Вспомни, сколькие пали в борьбе, Сколько раз уже было тебе За великое имя обидно! А теперь его слава прочна: Под холодною крышкою гроба На нее не наложат пятна

Ни ошибка, ни сила, ни злоба…

Не хочу я сказать, что твой брат

Не был гордою волей богат,

Но, ты знаешь: кто ближнего любит Больше собственной славы своей, Тот и славу сознательно губит, Если жертва спасает людей. Но у жизни есть мрачные силы — У кого не слабели шаги Перед дверью тюрьмы и могилы?

Долговечность и слава — враги.

Русский гений издавна венчает Тех, которые мало живут, О которых народ замечает: «У счастливого недруги мрут,

У несчастного друг умирает…».

(7 августа 1868)

Мать («Она была исполнена печали…»)*

Она была исполнена печали, И между тем, как шумны и резвы Три отрока вокруг нее играли, Ее уста задумчиво шептали: «Несчастные! зачем родились вы? Пойдете вы дорогою прямою И вам судьбы своей не избежать!» Не омрачай веселья их тоскою, Не плачь над ними, мученица-мать! Но говори им с молодости ранней: Есть времена, есть целые века, В которые нет ничего желанней,

Прекраснее — тернового венка…

Дома — лучше!*

В Европе удобно, но родины ласки Ни с чем несравнимы. Вернувшись домой, В телегу спешу пересесть из коляски

И марш на охоту! Денек не дурной,

Под солнцем осенним родная картина Отвыкшему глазу нова… О матушка Русь! ты приветствуешь сына

Так нежно, что кругом идет голова!

Твои мужики на меня выгоняли Зверей из лесов целый день, А ночью возвратный мой путь освещали

Пожары твоих деревень.

«Душно! Без счастья и воли…»*

Душно! без счастья и воли Ночь бесконечно длинна. Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна!

Грязь над пучиною моря, В поле, в лесу засвищи, Чашу народного горя

Всю расплещи!..

«Наконец не горит уже лес…»*

Наконец не горит уже лес, Снег прикрыл почернелые пенья, Но помещик душой не воскрес,

Потеряв половину именья.

Приуныл и мужик. «Чем я буду топить?» — Говорит он, лицо свое хмуря. «Ты не будешь топить — будешь пить», —

Завывает в ответ ему буря…

Page 7
Прислушайте, братцы! Жил царь в старину, Он царствовал бодро и смело. Любя бескорыстно народ и страну,

Задумал он славное дело:

Он вместе с престолом наследовал храм, Где царства святыни хранились; Но храм был и тесен и ветх; по углам

Летучие мыши гнездились;

Сквозь треснувший пол прорастала полынь, В нем многое сгнило, упало, И места для многих народных святынь

Давно уже в нем не хватало…

И новый создать ему хочется храм, Достойный народа и века, Где б честь воздавалась и мудрым богам

И славным делам человека.

И сделался царь молчалив, нелюдим, Надолго отрекся от света И начал над планом великим своим

Работать в тиши кабинета.

И бог помогал ему — план поражал Изяществом, стройной красою, И царь приближенным его показал

И был возвеличен хвалою.

То правда, ввернули в хвалебную речь Сидевшие тут староверы, Что можно бы старого часть уберечь,

Что слишком широки размеры,

Но царь изменить не хотел ничего: «За всё я один отвечаю!..» И только что слухи о плане его

Прошли по обширному краю,

На каждую отрасль обширных работ Нашлися способные люди И двинулись дружной семьею в поход

С запасом рабочих орудий.

Давно они были согласны вполне С царем, устроителем края, Что новый палладиум нужен стране,

Что старый — руина гнилая.

И шли они с гордо поднятым челом, Исполнены честного жара; Их мускулы были развиты трудом

И лица черны от загара.

И вера сияла в очах их; горя Ко славе отчизны любовью, Они вдохновенному плану царя

Готовились жертвовать кровью!

Рабочие люди в столицу пришли, Котомки свои развязали, Иные у старого храма легли,

Иные присели — и ждали…

Но вот уже полдень — а их не зовут! Безропотно ждут они снова, Царь мимо проехал, вельможи идут —

А всё им ни слова, ни слова!

И вот уже скучно им праздно сидеть, Привыкшим трудиться до поту, И день уже начал приметно темнеть, —

Их всё не зовут на работу!

Увы! не дождутся они ничего! Пришельцы царю полюбились, Но их испугались вельможи его

И в ноги царю повалились:

«О царь! ты прославишься в поздних веках! За что же ты нас обижаешь? Давно уже преданность в наших сердцах

К особе своей ты читаешь.

А это пришельцы… Суровость их лиц Пророчит недоброе что-то, Их надо подальше держать от столиц,

У них на уме не работа!

Когда ты на площади ехал вчера И мы за тобой поспешали, Тебе они громко кричали: ура!

На нас же сурово взирали.

На площади Мира сегодня в ночи Они совещалися шумно… Строение храма ты нам поручи,

А им доверять — неразумно!..»

Волнуют царя и боязнь и печаль, Он слушает с видом суровым: И старых, испытанных слуг ему жаль,

И вера колеблется к новым…

И вышел указ… И за дело тогда Взялись празднолюбцы и воры… А люди, сгоравшие жаждой труда

И рвеньем, сдвигающим горы,

Связали пожитки свои — и пошли Стыдом неудачи палимы, И скорбь вавилонскую в сердце несли,

Ни с чем уходя, пилигримы,

И целая треть не вернулась домой: Иные — в пути умирали, Иные бродили по царству с сумой

И смуты в умах поселяли,

Иные скитались по чуждым странам, Иные в столице остались И зорко следили, как строился храм, —

И втайне царю удивлялись.

Строители храма не плану царя, А собственным целям служили, Они пожалели того алтаря,

Где жертвы богам приносили,

И многое, втайне ликуя, спасли, Задавшись задачею трудной, Они благотворную мысль низвели

До уровня ветоши скудной.

В основе труда подневольного их Лежала рутина — не гений… Зато было много эффектов пустых

И бьющих в глаза украшений…

Сплотившись в надменный и дружный кружок Лишь тех отличая вниманьем, Кто их заслонить перед троном не мог

Энергией, разумом, знаньем,

Они не внимали советам благим Людей, понимающих дело, Советы обидой казалися им.

Царю говорят они смело:

О царь, воспрети ты пустым крикунам Язвить нас насмешливым словом! Зане невозможно судить по частям

О целом, еще не готовом!..

Указ роковой написали, прочли, И царь утвердил его тут же, Забыв поговорку своей же земли,

Что «ум хорошо, а два лучше!».

Но смело нарушил жестокий Закон Один гражданин именитый. Служил бескорыстно отечеству он

И был уже старец маститый.

Измлада он жизни умел не жалеть, Не знал за собой укоризны И детям внушал, что честней умереть,

Чем видеть бесславье отчизны;

По мужеству воин, по жизни монах И сеятель правды суровой, О «новом вине и о старых мехах»

Напомнив библейское слово,

Он истину резко раскрыл пред царем, Но слуги царя не дремали, Успев овладеть уже царским умом,

Улик они много собрали:

Отчизны врагом оказался старик — Чужда ему преданность, вера! И царь, пораженный избытком улик,

Казнил старика для примера!

И паника страха прошла по стране, Всё головы долу склонило, И строилось зданье в немой тишине,

Как будто копалась могила…

Леса убирают — убрали…  и вот «Готово!» — царю возвещают, И царь по обширному храму идет,

Вельможи его провожают…

Но то ли пред ним, что когда-то в мечте Очам его царским являлось В такой поражающей ум красоте?

Что неба достойным казалось?

Над чем, напрягая взыскательный ум, Он плакал, ликуя душою? Нет! Это не плод его царственных дум!..

Царь грустно поник головою.

Ни в целом, ни в малой отдельной черте, Увы! он не встретил отрады! Но всё ж в несказанной своей доброте

Строителям роздал награды.

И тотчас им разойтись приказал, А сам, перед капищем сидя, О плане великом своем тосковал,

Его воплощенья не видя…

Page 8
Прислушайте, братцы! Жил царь в старину, Он царствовал бодро и смело. Любя бескорыстно народ и страну,

Задумал он славное дело:

Он вместе с престолом наследовал храм, Где царства святыни хранились; Но храм был и тесен и ветх; по углам

Летучие мыши гнездились;

Сквозь треснувший пол прорастала полынь, В нем многое сгнило, упало, И места для многих народных святынь

Давно уже в нем не хватало…

И новый создать ему хочется храм, Достойный народа и века, Где б честь воздавалась и мудрым богам

И славным делам человека.

И сделался царь молчалив, нелюдим, Надолго отрекся от света И начал над планом великим своим

Работать в тиши кабинета.

И бог помогал ему — план поражал Изяществом, стройной красою, И царь приближенным его показал

И был возвеличен хвалою.

То правда, ввернули в хвалебную речь Сидевшие тут староверы, Что можно бы старого часть уберечь,

Что слишком широки размеры,

Но царь изменить не хотел ничего: «За всё я один отвечаю!..» И только что слухи о плане его

Прошли по обширному краю,

На каждую отрасль обширных работ Нашлися способные люди И двинулись дружной семьею в поход

С запасом рабочих орудий.

Давно они были согласны вполне С царем, устроителем края, Что новый палладиум нужен стране,

Что старый — руина гнилая.

И шли они с гордо поднятым челом, Исполнены честного жара; Их мускулы были развиты трудом

И лица черны от загара.

И вера сияла в очах их; горя Ко славе отчизны любовью, Они вдохновенному плану царя

Готовились жертвовать кровью!

Рабочие люди в столицу пришли, Котомки свои развязали, Иные у старого храма легли,

Иные присели — и ждали…

Но вот уже полдень — а их не зовут! Безропотно ждут они снова, Царь мимо проехал, вельможи идут —

А всё им ни слова, ни слова!

И вот уже скучно им праздно сидеть, Привыкшим трудиться до поту, И день уже начал приметно темнеть, —

Их всё не зовут на работу!

Увы! не дождутся они ничего! Пришельцы царю полюбились, Но их испугались вельможи его

И в ноги царю повалились:

«О царь! ты прославишься в поздних веках! За что же ты нас обижаешь? Давно уже преданность в наших сердцах

К особе своей ты читаешь.

А это пришельцы… Суровость их лиц Пророчит недоброе что-то, Их надо подальше держать от столиц,

У них на уме не работа!

Когда ты на площади ехал вчера И мы за тобой поспешали, Тебе они громко кричали: ура!

На нас же сурово взирали.

На площади Мира сегодня в ночи Они совещалися шумно… Строение храма ты нам поручи,

А им доверять — неразумно!..»

Волнуют царя и боязнь и печаль, Он слушает с видом суровым: И старых, испытанных слуг ему жаль,

И вера колеблется к новым…

И вышел указ… И за дело тогда Взялись празднолюбцы и воры… А люди, сгоравшие жаждой труда

И рвеньем, сдвигающим горы,

Связали пожитки свои — и пошли Стыдом неудачи палимы, И скорбь вавилонскую в сердце несли,

Ни с чем уходя, пилигримы,

И целая треть не вернулась домой: Иные — в пути умирали, Иные бродили по царству с сумой

И смуты в умах поселяли,

Иные скитались по чуждым странам, Иные в столице остались И зорко следили, как строился храм, —

И втайне царю удивлялись.

Строители храма не плану царя, А собственным целям служили, Они пожалели того алтаря,

Где жертвы богам приносили,

И многое, втайне ликуя, спасли, Задавшись задачею трудной, Они благотворную мысль низвели

До уровня ветоши скудной.

В основе труда подневольного их Лежала рутина — не гений… Зато было много эффектов пустых

И бьющих в глаза украшений…

Сплотившись в надменный и дружный кружок Лишь тех отличая вниманьем, Кто их заслонить перед троном не мог

Энергией, разумом, знаньем,

Они не внимали советам благим Людей, понимающих дело, Советы обидой казалися им.

Царю говорят они смело:

О царь, воспрети ты пустым крикунам Язвить нас насмешливым словом! Зане невозможно судить по частям

О целом, еще не готовом!..

Указ роковой написали, прочли, И царь утвердил его тут же, Забыв поговорку своей же земли,

Что «ум хорошо, а два лучше!».

Но смело нарушил жестокий Закон Один гражданин именитый. Служил бескорыстно отечеству он

И был уже старец маститый.

Измлада он жизни умел не жалеть, Не знал за собой укоризны И детям внушал, что честней умереть,

Чем видеть бесславье отчизны;

По мужеству воин, по жизни монах И сеятель правды суровой, О «новом вине и о старых мехах»

Напомнив библейское слово,

Он истину резко раскрыл пред царем, Но слуги царя не дремали, Успев овладеть уже царским умом,

Улик они много собрали:

Отчизны врагом оказался старик — Чужда ему преданность, вера! И царь, пораженный избытком улик,

Казнил старика для примера!

И паника страха прошла по стране, Всё головы долу склонило, И строилось зданье в немой тишине,

Как будто копалась могила…

Леса убирают — убрали…  и вот «Готово!» — царю возвещают, И царь по обширному храму идет,

Вельможи его провожают…

Но то ли пред ним, что когда-то в мечте Очам его царским являлось В такой поражающей ум красоте?

Что неба достойным казалось?

Над чем, напрягая взыскательный ум, Он плакал, ликуя душою? Нет! Это не плод его царственных дум!..

Царь грустно поник головою.

Ни в целом, ни в малой отдельной черте, Увы! он не встретил отрады! Но всё ж в несказанной своей доброте

Строителям роздал награды.

И тотчас им разойтись приказал, А сам, перед капищем сидя, О плане великом своем тосковал,

Его воплощенья не видя…

Сыны «народного бича», С тех пор как мы себя сознали, Жизнь как изгнанники влача, По свету долго мы блуждали; Не раз горючею слезой И потом оросив дорогу, На рубеже земли родной Мы робко становили ногу; Уж виден был домашний кров, Мы сладкий отдых предвкушали, Но снова нас грехи отцов От милых мест нещадно гнали, И зарыдав, мы дале шли В пыли, в крови; скитались годы И дань посильную несли С надеждой на алтарь свободы. И вот настал желанный час, Свободу громко возвестивший, И показалось нам, что с нас Проклятье снял народ оживший; И мы на родину пришли, Где был весь род наш ненавидим, Но там всё то же мы нашли — Как прежде, мрак и голод видим. Смутясь, потупили мы взор — «Нет! час не пробил примиренья!» И снова бродим мы с тех пор

Без родины и без прощенья!..

Сыны «народного бича», С тех пор как мы себя сознали, Жизнь как изгнанники влача, По свету долго мы блуждали; Не раз горючею слезой И потом оросив дорогу, На рубеже земли родной Мы робко становили ногу; Уж виден был домашний кров, Мы сладкий отдых предвкушали, Но снова нас грехи отцов От милых мест нещадно гнали, И зарыдав, мы дале шли В пыли, в крови; скитались годы И дань посильную несли С надеждой на алтарь свободы. И вот настал желанный час, Свободу громко возвестивший, И показалось нам, что с нас Проклятье снял народ оживший; И мы на родину пришли, Где был весь род наш ненавидим, Но там всё то же мы нашли — Как прежде, мрак и голод видим. Смутясь, потупили мы взор — «Нет! час не пробил примиренья!» И снова бродим мы с тех пор

Без родины и без прощенья!..

Page 9
Нынче скромен наш клуб именитый, Редки в нем и не громки пиры. Где ты, время ухи знаменитой? Где ты, время безумной игры? Воротили бы, если б могли мы, Но, увы! не воротишься ты! Прежде были легко уловимы Характерные клуба черты: В молодом поколении — фатство, В стариках, если смею сказать, Застарелой тоски тунеядства, Самодурства и лени печать. А теперь элемент старобарский Вытесняется быстро: в швейцарской Уж лакеи не спят по стенам; Изменились и люди, и нравы, Только старые наши уставы Неизменны, назло временам. Да Крылов роковым переменам Не подвергся (во время оно Старый дедушка был у нас членом,

Бюст его завели мы давно)…

Прежде всякая новость отсюда Разносилась в другие кружки, Мы не знали, что думать, покуда Не заявят тузы-старики, Как смотреть на такое-то дело, На такую-то меру; ключом Самобытная жизнь здесь кипела,

Клуб снабжал всю Россию умом…

Не у нас ли впервые раздался Слух (то было в тридцатых годах), Что в Совете вопрос обсуждался: Есть ли польза в железных путях? «Что ж, признали?» — до новостей лаком, Я спросил у туза-старика. «Остается покрытая лаком

Резолюция в тайне пока…»

Крепко в душу запавшее слово Также здесь услыхал я впервой: «Привезли из Москвы Полевого…» Возвращаясь в тот вечер домой, Думал я невеселые думы И за труд неохотно я сел. Тучи на небе были угрюмы, Ветер что-то насмешливо пел. Напевал он тогда, без сомненья: «Не такие еще поощренья Встретишь ты на пути роковом». Но не понял я песенки спросту, У Цепного бессмертного мосту

Мне ее объяснили потом…

Получив роковую повестку, Сбрил усы и пошел я туда. Сняв с седой головы своей феску И почтительно стоя, тогда Князь Орлов прочитал мне бумагу… Я в ответ заикнулся сказать: «Если б даже имел я отвагу Столько дерзких вещей написать, То цензура…» — «К чему оправданья? Император помиловал вас, Но смотрите!!. Какого вы званья?» — «Дворянин». — «Пробегал я сейчас Вашу книгу: свободы крестьянства Вы хотите? На что же тогда Пригодится вам ваше дворянство?.. Завираетесь вы, господа! За опасное дело беретесь, Бросьте! бросьте!.. Ну, бог вас прости! Только знайте: еще попадетесь,

Я не в силах вас буду спасти…»

Помню я Петрашевского дело, Нас оно поразило, как гром, Даже старцы ходили несмело, Говорили негромко о нем. Молодежь оно сильно пугнуло, Поседели иные с тех пор, И декабрьским террором пахнуло На людей, переживших террор. Вряд ли были тогда демагоги, Но сказать я обязан, что всё ж Приговоры казались нам строги,

Мы жалели тогда молодежь.

А война? До царя не скорее Доходили известья о ней: Где урон отзывался сильнее? Кто победу справлял веселей? Прискакавшего прямо из боя Здесь не раз мы видали героя В дни, как буря кипела в Крыму. Помню, как мы внимали ему: Мы к рассказчику густо теснились, И героев войны имена В нашу память глубоко ложились, Впрочем, нам изменила она! Замечательно странное свойство В нас суровый наш климат развил — Забываем явивших геройство, Помним тех, кто себя посрамил: Кто нагрел свои гнусные руки, У солдат убавляя паек, Кто, внимая предсмертные муки, Прятал русскую корпию впрок И потом продавал англичанам, — Всех и мелких, и крупных воров, Отдыхающих с полным карманом,

Не забудем во веки веков!

Все, кем славилась наша столица, Здесь бывали; куда ни взгляни — Именитые, важные лица. Здесь, я помню, в парадные дни Странен был среди знати высокой Человек без звезды на груди. Гость-помещик из глуши далекой Только рот разевай да гляди: Здесь посланники всех государей, Здесь банкиры с тугим кошельком, Цвет и соль министерств, канцелярий, Откупные тузы, — и притом Симметрия рассчитана строго: Много здесь и померкнувших звезд, Говоря прозаичнее: много

Генералов, лишившихся мест…

Зажигалися сотнями свечи, Накрывалися пышно столы, Говорились парадные речи… Говорили министры, послы, Наши Фоксы и Роберты Пили Здесь за благо отечества пили,

Здесь бывали интимны они…

Есть и нынче парадные дни, Но пропала их важность и сила. Время нашего клуба прошло, Жизнь теченье свое изменила,

Как река изменяет русло…

Очень жаль, что тогдашних обедов Не могу я достойно воспеть, Тут бы нужен второй Грибоедов… Впрочем, Муза! не будем робеть!

Начинаю.

(Москва. День субботний.) (Петербург не лишен едоков, Но в Москве грандиозней, животней Этот тип.) Среди полных столов Вот рядком старики-объедалы: Впятером им четыреста лет, Вид их важен, чины их немалы, Толщиною же равных им нет. Раздражаясь из каждой безделки, Порицают неловкость слуги, И от жадности, вместо тарелки, На салфетку валят пироги; Шевелясь как осенние мухи, Льют, роняют, — беспамятны, глухи; Взор их медлен, бесцветен и туп. Скушав суп, старина засыпает И, проснувшись, слугу вопрошает: «Человек! подавал ты мне суп?..» Впрочем, честь их чужда укоризны: Добывали места для родни И в сенате на пользу отчизны Подавали свой голос они. Жаль, уж их потеряла Россия И оплакал москвич от души: Подкосила их «ликантропия»,

Их заели подкожные вши…

Петербург. Вот питух престарелый, Я так живо припомнил его! Окружен батареею целой Разных вин, он не пьет ничего. Пить любил он; я думаю, море Выпил в долгую жизнь; но давно Пить ему запретили (о горе!..). Старый грешник играет в вино: Наслажденье его роковое Нюхать, чмокать, к свече подносить И раз двадцать вино дорогое Из стакана в стакан перелить. Перельет — и воды подмешает, Поглядит и опять перельет; Кто послушает, как он вздыхает, Тот мучения старца поймет. «Выпить, что ли?» — «Опаснее яда Вам вино!» — закричал ему врач… «Ну, не буду! не буду, палач!»

Это сцена из Дантова «Ада»…

Рядом юноша стройный, красивый, Схожий в профиль с великим Петром, Наблюдает с усмешкой ленивой За соседом своим чудаком. Этот юноша сам возбуждает Много мыслей: он так еще млад, Что в приемах большим подражает: Приправляет кайеном салат, Портер пьет, объедается мясом; Наливая с эффектом вино, Замечает искусственным басом:

«Отчего перегрето оно?»

Очень мил этот юноша свежий! Меток на слово, в деле удал, Он уж был на охоте медвежьей, И медведь ему ребра помял, Но Сережа осилил медведя. Кстати тут он узнал и друзей: Убежали и Миша и Федя, Не бежал только егерь — Корней. Это в нем скептицизм породило: «Люди — свиньи!» — Сережа решил И по-своему метко и мило

Всех знакомых своих окрестил.

Знаменит этот юноша русский: Отчеканено имя его На подарках всей труппы французской! (Говорят, миллион у него.) Признак русской широкой природы — Жажду выдвинуть личность свою — Насыщает он в юные годы Удальством в рукопашном бою, Гомерической, дикой попойкой, Приводящей в смятенье трактир, Да игрой, да отчаянной тройкой. Он своей молодежи кумир, С ним хорошее общество дружно, И он счастлив, доволен собой, Полагая, что больше не нужно Ничего человеку. Друг мой! Маловато прочесть два романа Да поэму «Монго» изучить (Эту шалость поэта-улана), Чтоб разумно и доблестно жить! Недостаточно ухарски править, Мчась на бешеной тройке стремглав, Двадцать тысяч на карту поставить И глазком не моргнуть, проиграв, — Есть иное величие в мире, И не торный ведет к нему путь, Человеку прекрасней и шире

Можно силы свои развернуть!

Если гордость, похвальное свойство, Ты насытишь рутинным путем И недремлющий дух беспокойства Разрешится одним кутежом; Если с жизни получишь ты мало — Не судьба тому будет виной: Ты другого не знал идеала,

Не провидел ты цели иной!

Впрочем, быть генерал-адъютантом, Украшенья носить на груди — С меньшим званием, с меньшим талантом Можно… Светел твой путь впереди! Не одно, целых три состоянья На своем ты веку проживешь: Как не хватит отцов достоянья, Ты жену с миллионом возьмешь; А потом ты повысишься чином — Подоспеет казенный оклад. По таким-то разумным причинам

Твоему я бездействию рад!

Жаль одно: на пустые приманки, Милый юноша! ловишься ты, Отвратительны эти цыганки, А друзья твои — точно скоты. Ты, чей образ в порыве желанья Ловит женщина страстной мечтой, Ищешь ты покупного лобзанья, Ты бежишь за продажной красой! Ты у старцев, чьи икры на вате, У кого разжиженье в крови, Отбиваешь с оркестром кровати!

Ты — не знаешь блаженства любви?..

Очень милы балетные феи, Но не стоят хороших цветов, Украшать скаковые трофеи Годны только твоих кучеров. Те же деньги и то же здоровье Мог бы ты поумнее убить, Не хочу я впадать в пустословье И о честном труде говорить. Не ленив человек современный, Но на что расточается труд? Чем работать для цели презренной, Лучше пусть эти баловни пьют…

. . . . . . . . . . . . . . .

Знал я юношу: в нем сочетались Дарованье, ученость и ум, Сочиненья его покупались, А одно даже сделало шум. Но, к несчастию, был он помешан На комфорте — столичный недуг, — Каждый час его жизни был взвешен, Вечно было ему недосуг: Чтоб приставить кушетку к камину, Чтоб друзей угощать за столом, Он по месяцу сгорбивши спину Изнывал за постылым трудом. «Знаю сам, — говорил он частенько, — Что на лучшее дело гожусь, Но устроюсь сперва хорошенько,

А потом и серьезно займусь».

Суетился, спешил, торопился, В день по нескольку лекций читал; Секретарствовал где-то, учился В то же время; статейки писал… Так трудясь неразборчиво, жадно, Ничего он не сделал изрядно, Да и сам-то пожить не успел, Не потешил ни бога, ни черта, Не увлекся ничем никогда И бессмысленной жертвой комфорта

Пал — под игом пустого труда!

Знал я мужа: командой пожарной И больницею он заправлял, К дыму, к пламени в бане угарной Он нарочно солдат приучал. Вечно ревностный, вечно неспящий, Столько делал фальшивых тревог, Что случится пожар настоящий — Смотришь, лошади, люди без ног! «Смирно! кутай башку в одеяло!» — В лазарете кричат фельдшера Настежь форточки — ждут генерала, — Вся больница в тревоге с утра. Генерал на минуту приедет, Смотришь: к вечеру в этот денек Десять новых горячечных бредит,

А иной и умрет под шумок…

Знал я старца: в душе его бедной Поселился панический страх, Что погубит нас Запад зловредный. Бледный, худенький, в синих очках, Он недавно еще попадался В книжных лавках, в кофейных домах, На журналы, на книги бросался, С карандашиком вечно в руках: Поясненья, заметки, запросы Составлял трудолюбец старик, Он на вывески даже доносы Сочинял, если не было книг. Все его инстинктивно дичились, Был он грязен, жил в крайней нужде, И зловещие слухи носились

Об его бескорыстном труде.

Взволновали Париж беспокойный, Наступили февральские дни, Сам ты знаешь, читатель достойный, Как у нас отразились они. Подоспело удобное время, И в комиссию мрачный донос На погибшее блудное племя В три приема доносчик принес. И вещал он властям предержащим: «Многолетний сей труд рассмотри И мечом правосудья разящим Буесловия гидру сотри!..» Суд отказом его не обидел, Но старик уже слишком наврал: Демагога в Булгарине видел, Робеспьером Сенковского звал. Возвратили!.. В тоске безысходной Старец скорбные очи смежил, И Линяев, сатирик холодный, Эпитафию старцу сложил: «Здесь обрел даровую квартиру Муж злокачествен, подл и плешив, И оставил в наследие миру Образцовых доносов архив». Так погиб бесполезно, бесследно

Труд почтенный; не правда ли, жаль?

«Иногда и лениться не вредно», —

Такова этих притчей мораль…

Время в клуб воротиться, к обеду… Нет, уж поздно! Обед при конце, Слишком мы протянули беседу О Сереже, лихом молодце. Стариков полусонная стая С мест своих тяжело поднялась, Животами друг друга толкая, До диванов кой-как доплелась. Закупив дорогие сигары, Неиграющий люд на кружки Разделился; пошли тары-бары…

(Козыряют давно игроки.)

Нынче множество тем для витийства, Утром только газеты взгляни — Интересные кражи, убийства, Но газеты молчали в те дни. Никаких «современных вопросов», Слухов, толков, живых новостей, Исключенье одно: для доносов Допускалось. Доносчик Авдей Представлялся исчадием ада В добродушные те времена, Вообще же в стенах Петрограда По газетам, была тишина. В остальной необъятной России И подавно! Своим чередом Шли дожди, бунтовали стихии, А народ… мы не знали о нем. Правда, дикие, смутные вести Долетали до нас иногда О мужицкой расправе, о мести, Но не верилось как-то тогда Мрачным слухам. Покой нарушался Только голодом, мором, войной, Да случайно впросак попадался Колоссальный ворище порой — Тут молва создавала поэмы, Оживало всё общество вдруг… А затем обиходные темы

Сокращали наш мирный досуг.

Две бутылки бордо уничтожа, Не касаясь общественных дел, О борзых, о лоретках Сережа Говорить бесподобно умел: Берты, Мины и прочие… дуры В живописном рассказе его Соблазнительней самой натуры Выходили. Но лучше всего Он дразнил петербургских актеров И жеманных французских актрис. Темой самых живых разговоров Были скачки, парад, бенефис. В офицерском кругу говорили О тугом производстве своем И о том, чьи полки победили На маневрах под Красным Селом: «Верно, явится завтра в приказе Благодарность войскам, господа: Сам фельдмаршал воскликнул в экстазе: „Подавайте Европу сюда!..“» Тут же шли бесконечные споры О дуэли в таком-то полку Из-за Клары, Арманс или Лоры, А меж тем где-нибудь в уголку Звуки грязно настроенной лиры Костя Бурцев («поэт не для дам», Он же член «Комитета Земфиры»)

Сообщал потихоньку друзьям.

Безобидные, мирные темы! Не озлят, не поссорят они… Интересами личными все мы Занималися больше в те дни. Впрочем, были у нас русофилы (Те, что видели в немцах врагов), Наезжали к нам славянофилы, Светский тип их тогда был таков: В Петербурге шампанское с квасом Попивали из древних ковшей, А в Москве восхваляли с экстазом Допетровский порядок вещей, Но, живя за границей, владели Очень плохо родным языком, И понятья они не имели О славянском призваньи своем. Я однажды смеялся до колик, Слыша, как князь говорил: «Я, душа моя, славянофил».

— «А религия ваша?» — «Католик».

Не задеты ничем за живое, Всякий спор мы бросали легко, Вот за картами, — дело другое! — Волновались мы тут глубоко. Чу! какой-то игрок крутонравный, Проклиная несчастье, гремит. Чу! наш друг, путешественник славный, Монотонно и дерзко ворчит: Дух какой-то враждой непонятной За игрой омрачается в нем; Человек он весьма деликатный, С добрым сердцем, с развитым умом; Несомненным талантом владея, Он прославился книгой своей, Он из Африки негра-лакея Вывез (очень хороший лакей, Впрочем, смысла в подобных затеях Я не вижу: по воле судеб Петербург недостатка в лакеях Никогда не имел)… Но свиреп Он в игре, как гиена: осадок От сибирских лихих непогод, От египетских злых лихорадок И от всяких житейских невзгод Он бросает в лицо партенера Так язвительно, тонко и зло, Что игра прекращается скоро,

Как бы жертве его ни везло…

Генерал с поврежденной рукою Также здесь налицо; до сих пор От него еще дышит войною, Пахнет дымом Федюхиных гор. В нем героя война отличила, Но игрок навсегда пострадал: Пуля пальцы ему откусила…

Праздно бродит седой генерал!

В тесноте, доходящей до давки, Весь в камнях, подрумянен, завит, Принимающий всякие ставки За столом миллионщик сидит: Тут идут смертоносные схватки. От надменных игорных тузов До копеечных трех игроков (Называемых: терц от девятки) Все участвуют в этом бою, Горячась и волнуясь немало… (Тут и я, мой читатель, стою И пытаю фортуну, бывало…) При счастливой игре не хорош, Жаден, дерзок, богач старичишка Придирается, спорит за грош, Рад удаче своей, как мальчишка, Но зато при несчастьи он мил! Он, бывало, нас много смешил… При несчастьи вздыхал он нервически, Потирал раскрасневшийся нос И певал про себя иронически:

«Веселись, храбрый росс!..»

Бой окончен, старик удаляется, Взяв добычи порядочный пук… За три комнаты слышно: стук! стук! То не каменный гость приближается… Стук! стук! стук! — равномерно стучит Словно ступа, нога деревянная: Входит старый седой инвалид,

Тоже личность престранная…

. . . . . . . . . . . . . . . Муза! ты отступаешь от плана! Общий очерк затеяли мы, Так не тронь же, мой друг, ни Ивана, Ни Луки, ни Фомы, ни Кузьмы! Дорисуй впечатленье — и мирно Удались, не задев единиц! Да, играли и кушали жирно, Много было типических лиц, — Но приспевшие дружно реформы

Дали обществу новые формы…

Благодатное время надежд! Да! прошедшим и ты уже стало! К удовольствию диких невежд, Ты обетов своих не сдержало. Но шумя и куда-то спеша И как будто оковы сбивая, Русь! была ты тогда хороша! (Разуметь надо: Русь городская.) Как невольник, покинув тюрьму, Разгибается, вольно вздыхает И, не веря себе самому, Богатырскую мощь ощущает, Ты казалась сильна, молода, К Правде, к Свету, к Свободе стремилась, В прегрешениях тяжких тогда, Как блудница, ты громко винилась, И казалось нам в первые дни:

Повториться не могут они…

Приводя наше прошлое в ясность, Проклиная бесправье, безгласность, Произвол и господство бича, Далеко мы зашли сгоряча! Между тем, как народ неразвитый Ел кору и молчал как убитый, Мы сердечно болели о нем, Мы взывали: «Даруйте свободу Угнетенному нами народу, Мы прошедшее сами клянем! Посмотрите на нас: мы обжоры, Мы ходячие трупы, гробы, Казнокрады, народные воры, Угнетатели, трусы, рабы!» Походя на толпу сумасшедших, На самих себя вьющих бичи, Сознаваться в недугах прошедших Были мы до того горячи, Что превысили всякую меру… Крылось что-то неладное тут, Но не вдруг потеряли мы веру… Призывая на дело, на труд, Понял горькую истину сразу Только юноша гений тогда, Произнесший бессмертную фразу:

«В настоящее время, когда…»

Дело двинулось… волею власти… И тогда-то во всей наготе Обнаружились личные страсти И послышались речи — не те: «Это яд, уж давно отравлявший Наше общество, силу забрал!» — Восклицал, словно с неба упавший, Суясь всюду, сморчок генерал (Как цветы, что в ночи распускаются, Эти люди в чинах повышаются В строгой тайне — и в жизни потом С непонятным апломбом являются В роковом ореоле своем). «Со времен Петрашевского строго За развитьем его я следил, Я наметил поборников много, Но… напрасно я труд погубил! Горе! горе! Имею сынишку, Тяжкой службой, бессонным трудом Приобрел я себе деревнишку… Что ж… пойду я теперь нагишом?.. Любо вам рисоваться, мальчишки!

А со мной-то что сделали вы?..»

Если б только такие людишки Порицали реформу… увы! Радикалы вчерашние тоже Восклицали: «Что будет?.. о боже!..» Уступать не хотели земли… (Впрочем, надо заметить, не много, Разбирая прошедшее строго, Мы бы явных протестов начли: По обычаю мудрых холопов, Мы держали побольше подкопов

Или рабски за временем шли…)

Некто, слывший по службе за гения, Генерал Фердинанд фон дер Шпехт (Об отводе лесов для сечения Подававший обширный проект), Нам предсказывал бунты народные («Что, не прав я?..» — потом он кричал). «Всё они! всё мальчишки негодные!» —

Негодующий хор повторял.

Та вражда к молодым поколеньям Здесь начальные корни взяла, Что впоследствии диким явленьем В нашу жизнь так глубоко вошла. Учрежденным тогда комитетам Потерявшие ум старики Посылали, сердясь не по летам, Брань такую: «Мальчишки! щенки!..» (Там действительно люди засели С средним чином, без лент и без звезд, А иные тузы полетели В то же время с насиженных мест.) Не щадя даже сына родного, Уничтожить иной был готов За усмешку, за резкое слово Безбородых, безусых бойцов; Их ошибки встречались шипеньем, Их несчастье — скаканьем и пеньем: «Ну! теперь-то припрут молодцов! Лезут на стену, корчат Катонов, Посевают идеи Прудонов, А пугни — присмиреет любой,

Станет петь превосходство неволи…»

Правда, правда! народ молодой Брал подчас непосильные роли. Но молчать бы вам лучше, глупцы, Да решеньем вопроса заняться: Таковы ли бывают отцы,

От которых герои родятся?..

Клубу нашему тоже на долю Неприятностей выпало вволю. Чуть тронулся крестьянский вопрос И порядок нарушился древний, Стали «плохо писать из деревни». «Не сыграть ли в картишки?» — «На что-с? — Отвечал вопрошаемый грубо. — Своротили вы, сударь, с ума!..» Члены мирно дремавшего клуба Разделились; пошла кутерьма: Крепостник, находя незаконной, Откровенно реформу бранил, А в ответ якобинец салонный

Говорил, говорил, говорил…

Сам себе с наслажденьем внимая, Формируя парламентский слог, Всем недугам родимого края Подводил он жестокий итог; Человеком идей прогрессивных Не без цели стараясь прослыть, Убеждал старикашек наивных Встрепенуться и Русь полюбить! Всё отдать для отчизны священной, Умереть, если так суждено!.. Ты не пой, соловей современный! Эту песню мы знаем давно! Осуждаешь ты старое смело, Недоволен и новым слегка, Ты способен и доброе дело Между фразами сделать пока; Ты теперь еще шуткою дерзкой Иногда подлеца оборвешь, Но получишь ты ключ камергерской — И уста им навеки запрешь! Пуще тех «гуртовых» генералов, Над которыми ныне остришь, Станешь ты нажимать либералов, С ними всякую связь прекратишь, — Этим ты стариков успокоишь, И помогут тебе старики. Ловко ты свое здание строишь,

Мастерски расставляешь силки!..

Словом, мирные дни миновали, Много выбыло членов тогда, А иные ходить перестали, Остальных разделяла вражда. Хор согласный — стал дик и нестроен, Ни игры, ни богатых пиров! Лишь один оставался спокоен — Это дедушка медный Крылов: Не бездушным глядел истуканом, Он лукавым сатиром глядел, Игрокам, бюрократам, дворянам

Он, казалось, насмешливо пел:

«Полно вам — благо сами вы целы — О наделах своих толковать, Смерть придет — уравняет наделы!

Если вам мудрено уравнять…

Полно вам враждовать меж собою За чины, за места, за кресты — Смерть придет и отнимет без бою

И чины, и места, и кресты!..

Пусть вас минус в игре не смущает, Игроки! пусть не радует плюс, Смерть придет — все итоги сравняет:

Будет, будет у каждого плюс!..»

Губернаторы, места лишенные, Земледельцы — дворяне стесненные, Откупные тузы разоренные, Игроки, прогоревшие в прах, Генерал, проигравший сражение, Адмирал, потерпевший крушение, — Находили ли вы утешение

В этих кратких и мудрых словах?..

С плеч упало тяжелое бремя, Написал я четыре главы. «Почему же не новое время, А недавнее выбрали вы? — Замечает читатель, живущий Где-нибудь в захолустной дали. — Сцены, очерки жизни текущей Мы бы с большей охотой прочли. Ваши книги расходятся худо! А зачем же вчерашнее блюдо, Вместо свежего, ставить на стол? Чем в прошедшем упорно копаться, Не гораздо ли лучше касаться

Новых язв, народившихся зол?»

Для людей, в захолустьи живущих, Мы действительно странны, смешны, Но, читатель! в вопросах текущих Права голоса мы лишены, Прикасаться к ним робко, несмело — Значит пуще запутывать их, Шить на мертвых не трудное дело, Нам желательно шить на живых. Устарелое вымерло племя, Вообще устоялись умы, Потому-то недавнее время, Государь мой, и тронули мы (Да и то с подобающим тактом)… Погоди, если мы поживем, Дав назад отодвинуться фактам, — И вперед мы рассказ поведем, — Мы коснемся столичных пожаров И волнений в среде молодой, Понесенных прогрессом ударов И печальных потерь… Да и той Злополучной поры не забудем, Что прогресс повернула вверх дном, И всегда по возможности будем

Верны истине — задним числом…

Page 10
Ночка сегодня морозная, ясная. В горе стоит над рекой Русская девица, девица красная, Щупает прорубь ногой. Тонкий ледок под ногою ломается, Вот на него набежала вода; Царь водяной из воды появляется, Шепчет: «Бросайся, бросайся сюда! Любо здесь!» Девица, зову покорная, Вся наклонилась к нему. «Сердце покинет кручинушка черная, Только разок обойму,

Прянь!..» И руками к ней длинными тянется…

Синие льды затрещали кругом, Дрогнула девица! Ждет — не оглянется —

Кто-то шагает, идет прямиком.

«Прянь! Будь царицею царства подводного!..»

Тут подошел воевода Мороз: «Я тебя, я тебя, вора негодного! Чуть было девку мою не унес!» Белый старик с бородою пушистою На воду трижды дохнул, Прорубь подернулась корочкой льдистою,

Царь водяной подо льдом потонул.

Молвил Мороз: «Не топися, красавица! Слез не осушишь водой, Жадная рыба, речная пиявица, Там твой нарушит покой; Там защекотят тебя водяные, Раки вопьются в высокую грудь, Ноги опутают травы речные. Лучше со мной эту ночку побудь! К утру я горе твое успокою, Сладкие грезы его усыпят, Будешь ты так же пригожа собою, Только красивее дам я наряд: В белом венке голова засияет

Завтра, чуть красное солнце взойдет».

Девица берег реки покидает,

К темному лесу идет.

Села на пень у дороги: ласкается К ней воевода-старик. Дрогнется — зубы колотят — зевается — Вот и закрыла глаза… забывается…

Вдруг разбудил ее Лешего крик:

«Девонька! встань ты на резвые ноги, Долго Морозко тебя протомит. Спал я и слышал давно: у дороги Кто-то зубами стучит, Жалко мне стало. Иди-ка за мною, Что за охота всю ноченьку ждать! Да и умрешь — тут не будет покою: Станут оттаивать, станут качать! Я заведу тебя в чащу лесную, Где никому до тебя не дойти,

Выберем, девонька, сосну любую…»

Девица с Лешим решилась идти.

Идут. Навстречу медведь попадается, Девица вскрикнула — страх обуял. Хохотом Лешего лес наполняется: «Смерть не страшна, а медведь испугал! Экой лесок, что ни дерево — чудо! Девонька! глянь-ка, какие стволы! Глянь на вершины — с синицу оттуда Кажутся спящие летом орлы! Темень тут вечная, тайна великая, Солнце сюда не доносит лучей, Буря взыграет — ревущая, дикая — Лес не подумает кланяться ей! Только вершины поропщут тревожно… Ну, полезай! подсажу осторожно… Люб тебе, девица, лес вековой! С каждого дерева броситься можно

Вниз головой!»

Page 11
Вступили кони под навес, Гремя бесчеловечно. Усталый, я с телеги слез,

Ночлегу рад сердечно.

Спрыгнули псы; задорный лай Наполнил всю деревню; Впустил нас дворник Николай

В убогую харчевню.

Усердно кушая леща, Сидел уж там прохожий В пальто с господского плеча.

«Спознились, сударь, тоже?» —

Он, низко кланяясь, сказал. «Да, нынче дни коротки. — Уселся я, а он стоял. —

Садитесь! выпьем водки!»

Прохожий выпил рюмки две И разболтался сразу: «Иду домой… а жил в Москве…

До царского указу

Был крепостной: отец и дед Помещикам служили. Мне было двадцать восемь лет,

Как волю объявили,

Наш барин стал куда как лих, Сердился, придирался. А перед самым сроком стих,

С рабами попрощался,

Сказал нам: „Вольны вы теперь, — И очи помутились, — Идите с богом!“ Верь, не верь,

Мы тоже прослезились

И потянулись кто куда… Пришел я в городишко, А там уж целая орда

Таких же — нет местишка!

Решился я идти в Москву, В конторе записался, И вышло место к Покрову.

Не барин — клад попался!

Сначала, правда, злился он. Чем больше угождаю, Тем он грубей: прогонит вон…

За что?.. Не понимаю!

Да с ним — как я смекнул поздней — Знать надо было штучку: Сплошал — сознайся поскорей,

Не лги, не чмокай в ручку!

Не то рассердишь: „Ермолай! Опомнись! как не стыдно! Привычки рабства покидай!

Мне за тебя обидно!

Ты человек! ты гражданин! Знай: сила не в богатстве, Не в том — велик ли, мал ли чин,

А в равенстве и братстве!

Я раболепства не терплю, Не льсти, не унижайся! Случиться может: сам вспылю —

И мне не поддавайся!..“

Работы мало, да и той Сам половину правил, Я захворал — всю ночь со мной

Сидел — пиявки ставил;

За каждый шаг благодарил. С любовью, не со страхом Три года я ему служил —

И вдруг пошло всё прахом!

Однажды он сердитый стал, Порезался, как брился, Всё не по нем! весь день ворчал

И вдруг совсем озлился.

Кастит!.. „Потише, господин!“ — Сказал я, вспыхнув тоже. „Как! что?.. Зазнался, хамов сын!“ —

И хлоп меня по роже!

По старой памяти я прочь, А он за мной — бедовый!.. „Так вот, — продумал я всю ночь, —

Каков он — барин новый!

Такие речи поведет, Что слушать любо-мило, А кончит тем же, что прибьет!

Нет, прежде проще было!“

Обидно! Я его считал Не барином, а братом… Настало утро — не позвал.

Свернувшись под халатом,

Стонал как раненый весь день, Не выпил чашки чаю… А ночью барин словно тень

Прокрался к Ермолаю.

Вперед уставился лицом: „Ударь меня скорее! Мне легче будет!..“ (Мертвецом

Глядел он, был белее

Своей рубахи.) „Мы равны, Да я сплошал… я знаю… Как быть? сквитаться мы должны…

Ударь!.. Я позволяю.

Не так ли, друг? Скорее хлоп И снова правы, святы…“ — „Не так! Вы барин — я холоп,

Я беден, вы богаты!

(Сказал я.) Должен я служить, Пока стает терпенья, И я служить готов… а бить

Не буду… с позволенья!..“

Он всё свое, а я свое, Спор долго продолжался, Смекнул я: тут мне не житье!

И с барином расстался.

Иду покамест в Арзамас, Там у меня невеста… Нельзя ли будет через вас

Достать другое место?..»

Славу богу, хоть ночь-то светла! Увлекаться так глупо и стыдно. Мы устали, промокли дотла,

А кругом деревеньки не видно.

Наконец увидал я бугор, Там угрюмые сосны стояли, И под ними дымился костер,

Мы с Трофимом туда побежали.

«Горевали, а вот и ночлег!» — «Табор, что ли, цыганский там?» — «Нету! Не видать ни коней, ни телег,

Не заметно и красного цвету.

У цыганок, куда ни взгляни, Красный цвет — это первое дело!» — «Косари?» — «Кабы были они,

Хоть одна бы тут женщина пела».

— «Пастухи ли огонь развели?..» Через пни погорелого бора К неширокой реке мы пришли

И разгадку увидели скоро:

Погорельцы разбили тут стан. К нам навстречу ребята бежали: «Не видали вы наших крестьян?

Побираться пошли — да пропали!»

— «Не видали!..» Весь табор притих… Звучно щиплет траву лошаденка, Бабы нянчат младенцев грудных,

Утешают ребят старушонка:

«Воля божья! усните скорей! Эту ночь потерпите вы только! Завтра вам накуплю калачей.

Вот и деньги… Глядите-ка сколько!»

— «Где ты, бабушка, денег взяла?» — «У оконца, на месячном свете, В ночи зимние пряжу пряла…»

Побренчали казной ее дети…

Старый дед, словно царь Соломон, Роздал им кой-какую одежу. Патриархом библейских времен

Он глядел, завернувшись в рогожу;

Величавая строгость в чертах, Череп голый, нависшие брови, На груди и на голых ногах

След недавних обжогов и крови.

Мой вожатый к нему подлетел: «Здравствуй, дедко!» — «Живите здоровы!» — «Погорели? а хлеб уцелел?

Уцелели лошадки, коровы?..»

— «Хлебу было сгореть мудрено, — Отвечал патриарх неохотно, — Мы его не имели давно.

Спите, детки, окутавшись плотно!

А к костру не ложитесь: огонь Подползет — опалит волосенки. Уцелел — из двенадцати — конь,

Из семнадцати — три коровенки».

— «Нет и ваших дремучих лесов? Век росли, а в неделю пропали!» — «Соблазняли они мужиков,

Шутка! сколько у барина крали!»

Молча взял он ружье у меня, Осмотрел, осторожно поставил. Я сказал: «Беспощадней огня

Нет врага — ничего не оставил!»

— «Не скажи. Рассудила судьба, Что нельзя же без древа-то в мире, И оставила нам на гроба

Эти сосны…» (Их было четыре…)

Звезды осени мерцают Тускло, месяц без лучей, Кони бережно ступают,

Реки налило дождей.

Поскорей бы к самовару! Нетерпением томим, Жадно я курю сигару

И молчу. Молчит Трофим,

Он сказал мне: «Месяц в небе Словно сайка на столе» — Значит: думает о хлебе,

Я мечтаю о тепле.

Едем… едем… Тучи вьются И бегут… Конца им нет! Если разом все прольются —

Поминай, как звали свет!

Вот и наша деревенька! Встрепенулся спутник мой: «Есть тут валенки, надень-ка!»

— «Чаю! рому!.. Всё долой!..»

Вот погашена лучина, Ночь, но оба мы не спим. У меня своя причина,

Но чего не спит Трофим?

«Что ты охаешь, Степаныч?» — «Страшно, барин! мочи нет. Вспомнил то, чего бы на ночь

Вспоминать совсем не след!

И откуда черт приводит Эти мысли? Бороню, Управляющий подходит,

Низко голову клоню,

Поглядеть в глаза не смею, Да и он-то не глядит — Знай накладывает в шею.

Шея, веришь ли? трещит!

Только стану забываться, Голос барина: „Трофим! Недоимку!“ Кувыркаться

Начинаю перед ним…»

— «Страшно, видно, воротиться К недалекой старине?» — «Так ли страшно, что мутится

Вся утробушка во мне!

И теперь уйдешь весь в пятки, Как посредник налетит, Да с Трофима взятки гладки:

Пошумит — и укатит!

И теперь в квашне солома Перемешана с мукой, Да зато покойно дома,

А бывало — волком вой!

Дети были малолетки, Я дрожал и за детей, Как цыплят из-под наседки

Вырвет — пикнуть не посмей!

Как томили! Как пороли! Сыну сказывать начну — Сын не верит. А давно ли?..

Дочку барином пугну —

Девка прыснет, захохочет: „Шутишь, батька!“ — „Погоди! Если только бог захочет,

То ли будет впереди!“»

— «Есть у вас в округе школы?» — «Есть». — «Учите-ка детей! Не беда, что люди голы,

Лишь бы были поумней.

Перестанет есть солому, Трусу праздновать народ… И твой внук отцу родному

Не поверит в свой черед».

Сын с отцом косили поле, Дед траву сушил. «Десять лет, как вы на воле, Что же, братцы, хорошо ли?» —

Я у них спросил.

«Заживили поясницы», — Отвечал отец. «Кабы больше нам землицы, —

Молвил молодец, —

За царя бы я прилежно Господа молил». — «Неуежно, да улежно», —

Дедушка решил…

И доблести?.. Век «крови и меча»! На трон земли ты посадил банкира,

Провозгласил героем палача…

Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!» И нет певцов… Замолкло божество… О, кто ж теперь напомнит человеку

Высокое призвание его?..

Прости слепцам, художник вдохновенный, И возвратись!.. Волшебный факел свой, Погашенный рукою дерзновенной,

Вновь засвети над гибнущей толпой!

Вооружись небесными громами! Наш падший дух взнеси на высоту, Чтоб человек не мертвыми очами

Мог созерцать добро и красоту…

Казни корысть, убийство, святотатство! Сорви венцы с предательских голов, Увлекших мир с пути любви и братства,

Стяжанного усильями веков,

На путь вражды!.. В его дела и чувства Гармонию внести лишь можешь ты. В твоей груди, гонимый жрец искусства,

Трон истины, любви и красоты.

…О светские забавы! Пришлось вам поклониться, Литературной славы

Решился я добиться.

Недолго думал думу, Достал два автографа И вышел не без шуму

На путь библиографа.

Шекспировских творений Составил полный список, Без важных упущений

И без больших описок.

Всего-то две ошибки Открыли журналисты, Как их умы ни гибки,

Как перья ни речисты:

Какую-то «Заиру» Позднейшего поэта Я приписал Шекспиру,

Да пропустил «Гамлета»,

Посыпались нападки. Я пробовал сначала Свалить на опечатки,

Но вышло толку мало.

Тогда я хвать брошюру! И тут остался с носом: На всю литературу

Сочли ее доносом!

Открыли перестрелку, В своих мансардах сидя, Попал я в переделку!

Так заяц, пса увидя,

Потерянный метнется К тому, к другому краю И разом попадется

Во всю собачью стаю!..

Дней сто не прекращали Журнальной адской бани, И даже тех ругали,

Кто мало сыпал брани!

Увы! в родную сферу С стыдом я возвратился; Испортил я карьеру,

А славы не добился!..

О нашей родине унылой В чужом краю не позабудь И возвратись, собравшись с силой,

На оный путь — журнальный путь…

На путь, где шагу мы не ступим Без сделок с совестью своей, Но где мы снисхожденье купим

Трудом у мыслящих людей.

Трудом и бескорыстной целью… Да! будем лучше рисковать, Чем безопасному безделью

Остаток жизни отдавать.

В стране, где нет ни злата на сребра, Речь об изъятии бумажек Не может принести добра,

Но… жребий слушателей тяжек.

Умиляя сердце человека, Наслажденье чистое даря, Голос твой не умолкал полвека,

Славен путь певца-богатыря.

Не слабей под игом лет преклонных. Тысячи и тысячи сердец, Любящих, глубоко умиленных,

Благодарность шлют тебе, певец!

Воплощая русское искусство В звуках жизни, правды, красоты, Труд, любовь и творческое чувство

На алтарь его приносишь ты…

Page 12
Качая младшего сынка, Крестьянка старшим говорила: «Играйте, детушки, пока!

Я сарафан почти дошила;

Сейчас буренку обряжу, Коня навяжем травку кушать, И вас в ту рощицу свожу —

Пойдем соловушек послушать.

Там их, что в кузове груздей, — Да не мешай же мне, проказник! — У нас нет места веселей;

Весною, дети, каждый праздник

По вечерам туда идут И стар и молод. На поляне Девицы красные поют,

Гуторят пьяные крестьяне.

А в роще, милые мои, Под разговор и смех народа Поют и свищут соловьи

Звончей и слаще хоровода!

И хорошо и любо всем… Да только (Клим, не трогай Сашу!) Чуть-чуть соловушки совсем

Не разлюбили рощу нашу:

Ведь наш-то курский соловей В цене, — тут много их ловили, Ну, испугалися сетей,

Да мимо нас и прокатили!

Пришла, рассказывал ваш дед, Весна, а роща как немая Стоит — гостей залетных нет!

Взяла крестьян тоска большая.

Уж вот и праздник наступил И на поляне погуляли, Да праздник им не в праздник был!

Крестьяне бороды чесали.

И положили меж собой — Умел же бог на ум наставить — На той поляне, в роще той

Сетей, силков вовек не ставить.

И понемногу соловьи Опять привыкли к роще нашей, И нынче, милые мои,

Им места нет любей и краше!

Туда с сетями сколько лет Никто и близко не подходит, И строго-настрого запрет

От деда к внуку переходит.

Зато весной весь лес гремит! Что день, то новый хор прибудет… Под песни их деревня спит,

Их песня нас поутру будит…

Запомнить надобно и вам: Избави бог тут ставить сети! Ведь надо ж бедным соловьям

Дать где-нибудь и отдых, дети…»

Середний сын кота дразнил, Меньшой полз матери на шею, А старший с важностью спросил,

Кубарь пуская перед нею:

«А есть ли, мама, для людей Такие рощицы на свете?» — «Нет, мест таких… без податей

И без рекрутчины нет, дети.

А если б были для людей Такие рощи и полянки, Все на руках своих детей

Туда бы отнесли крестьянки…»

Page 13
Уезжая в страну равноправную, Где живут без чиновной амбиции И почти без надзора полиции, —

Там найдете природу вы славную.

Там подругу вы по сердцу встретите

И, как время пройдет, не заметите.

А поживши там время недолгое, Вы вернетесь в отчизну прекрасную, Где имеют правительство строгое

И природу несчастную.

Там Швейцарию, верно, вспомяните И, как солнышко ярко засветится, Собираться опять туда станете.

Дай бог всем нам там весело встретиться.

Пусть не кажется в этих стихах Слабоумие вам удивительно, Так как при здешних водах

Напряженье ума непользительно.

Page 14
В первые годы младенчества Помню я церковь убогую, Стены ее деревянные, Крышу неровную, серую, Мохом зеленым поросшую. Помню я горе отцовское: Толки его с прихожанами, Что угрожает обрушиться Старое, ветхое здание. Часто они совещалися, Как обновить отслужившую Бедную церковь приходскую; Поговорив, расходилися, Храм окружали подпорками, И продолжалось служение. В ветхую церковь бестрепетно В праздники шли православные, — Шли старики престарелые, Шли малолетки беспечные, Бабы с грудными младенцами. В ней причащались, венчалися,

В ней отпевали покойников…

Синее небо виднелося В трещины старого купола, Дождь иногда в эти трещины Падал: по лицам молящихся И по иконам угодников Крупные капли струилися. Ими случайно омытые, Обыкновенно чуть видные, Темные лики святителей Вдруг выступали… Боялась я, — Словно в семью нашу мирную Люди вошли незнакомые

С мрачными, строгими лицами…

То растворялось нечаянно Ветром окошко непрочное, И в заунывно-печальное Пение гимна церковного Звонкая песня вторгалася, Полная горя житейского, —

Песня сурового пахаря!..

Помню я службу последнюю: Гром загремел неожиданно, Всё сотрясенное здание Долго дрожало, готовое Рухнуть: лампады горящие, Паникадилы качалися, С звоном упали тяжелые Ризы с иконы Спасителя, И растворилась безвременно Дверь алтаря. Православные В ужасе ниц преклонилися —

Божьего ждали решения!..

Ближе к дороге красивая, Новая церковь кирпичная Гордо теперь возвышается И заслоняет развалины Старой. Из ветхого здания Взяли убранство убогое, Вынесли утварь церковную, Но до остатков строения Руки мирян не коснулися. Словно больной, от которого Врач отказался, оставлено Времени старое здание. Ласточки там поселилися — То вылетали оттудова, То возвращались стремительно, Громко приветствуя птенчиков

Звонким своим щебетанием…

В землю врастая медлительно, Эти остатки убогие Преобразились в развалины Странные, чудно красивые. Дверь завалилась, обрушился Купол; оторваны бурею, Ветхие рамы попадали; Травами густо проросшие, В зелени стены терялися, И простирали в раскрытые Окна — березы соседние

Ветви свои многолистые…

Их семена, занесенные Ветром на крышу неровную, Дали отростки: любила я Эту березку кудрявую, Что возвышалась там, стройная, С бледно-зелеными листьями, Точно вчера только ставшая На ноги резвая девочка, Что уж сегодня вскарабкалась На высоту, — и бестрепетно Смотрит оттуда, с смеющимся,

Смелым и ласковым личиком…

Птицы носились там стаями, Там стрекотали кузнечики, Да деревенские мальчики И русокудрые девочки Живмя там жили: по тропочкам Между высокими травами Бегали, звонко аукались, Пели веселые песенки. Так мое детство беспечное Мирно летело… Играла я, Помню, однажды с подругами И набежала нечаянно На полусгнившее дерево. Пылью обдав меня, дерево Вдруг подо мною рассыпалось: Я провалилась в развалины, Внутрь запустелого здания, Где не бывала со времени

Службы последней…

Объятая Трепетом, я огляделася: Гнездышек ряд под карнизами, Ласточки смотрят из гнездышек, Словно кивают головками, А по стенам молчаливые, Строгие лица угодников… Перекрестилась невольно я, — Жутко мне было! дрожала я, А уходить не хотелося. Чудилось мне: наполняется Церковь опять прихожанами; Голос отца престарелого, Пение гимнов божественных, Вздохи и шепот молитвенный Слышались мне, — простояла бы Долго я тут неподвижная, Если бы вдруг не услышала Криков: «Параша! да где же ты?..» Я отозвалась; нахлынули Дети гурьбой, — и наполнились Звуками жизни развалины, Где столько лет уж не слышались

Голос и шаг человеческий…

Уезжая в страну равноправную, Где живут без чиновной амбиции И почти без надзора полиции, —

Там найдете природу вы славную.

Там подругу вы по сердцу встретите

И, как время пройдет, не заметите.

А поживши там время недолгое, Вы вернетесь в отчизну прекрасную, Где имеют правительство строгое

И природу несчастную.

Там Швейцарию, верно, вспомяните И, как солнышко ярко засветится, Собираться опять туда станете.

Дай бог всем нам там весело встретиться.

Пусть не кажется в этих стихах Слабоумие вам удивительно, Так как при здешних водах

Напряженье ума непользительно.

Page 15
Страшный год! Газетное витийство И резня, проклятая резня! Впечатленья крови и убийства,

Вы вконец измучили меня!

О, любовь! — где все твои усилья? Разум! — где плоды твоих трудов? Жадный пир злодейства и насилья,

Торжество картечи и штыков!

Этот год готовит и для внуков Семена раздора и войны. В мире нет святых и кротких звуков,

Нет любви, свободы, тишины!

Где вражда, где трусость роковая, Мстящая — купаются в крови, Стон стоит над миром не смолкая; Только ты, поэзия святая,

Ты молчишь, дочь счастья и любви!

Голос твой, увы, бессилен ныне! Сгибнет он, ненужный никому, Как цветок, потерянный в пустыне,

Как звезда, упавшая во тьму.

Прочь, о, прочь! сомненья роковые, Как прийти могли вы на уста? Верю, есть еще сердца живые,

Для кого поэзия свята.

Но гремел, когда они родились, Тот же гром, ручьями кровь лила; Эти души кроткие смутились И, как птицы в бурю, притаились

В ожиданьи света и тепла.

Смолкли честные, доблестно павшие, Смолкли их голоса одинокие, За несчастный народ вопиявшие,

Но разнузданы страсти жестокие.

Вихорь злобы и бешенства носится Над тобою, страна безответная. Всё живое, всё доброе косится…

Слышно только, о ночь безрассветная!

Среди мрака, тобою разлитого, Как враги, торжествуя, скликаются, Как на труп великана убитого Кровожадные птицы слетаются,

Ядовитые гады сползаются…

1870 Страшный год! Газетное витийство И резня, проклятая резня! Впечатленья крови и убийства,

Вы вконец измучили меня!

О, любовь! — где все твои усилья? Разум! — где плоды твоих трудов? Жадный пир злодейства и насилья,

Торжество картечи и штыков!

Этот год готовит и для внуков Семена раздора и войны. В мире нет святых и кротких звуков,

Нет любви, свободы, тишины!

Где вражда, где трусость роковая, Мстящая — купаются в крови, Стон стоит над миром не смолкая; Только ты, поэзия святая,

Ты молчишь, дочь счастья и любви!

Голос твой, увы, бессилен ныне! Сгибнет он, ненужный никому, Как цветок, потерянный в пустыне,

Как звезда, упавшая во тьму.

Прочь, о, прочь! сомненья роковые, Как прийти могли вы на уста? Верю, есть еще сердца живые,

Для кого поэзия свята.

Но гремел, когда они родились, Тот же гром, ручьями кровь лила; Эти души кроткие смутились И, как птицы в бурю, притаились

В ожиданьи света и тепла.

(Между 1872 и 1874)

«Смолкли честные, доблестно павшие…»*

Смолкли честные, доблестно павшие, Смолкли их голоса одинокие, За несчастный народ вопиявшие,

Но разнузданы страсти жестокие.

Вихорь злобы и бешенства носится Над тобою, страна безответная. Всё живое, всё доброе косится…

Слышно только, о ночь безрассветная!

Среди мрака, тобою разлитого, Как враги, торжествуя, скликаются, Как на труп великана убитого Кровожадные птицы слетаются,

Ядовитые гады сползаются…

Page 16
«Однажды, зимним вечерком» Я перепуган был звонком, Внезапным, властным… Вот опять! Зачем и кто — как угадать? Как сладить с бедной головой, Когда врывается толпой

В нее тревожных мыслей рой?

Вечерний звон! вечерний звон!

Как много дум наводит он!

За много лет всю жизнь мою Припомнил я в единый миг, Припомнил каждую статью И содержанье двух-трех книг, Мной сочиненных. Вспоминал Я также то, где я бывал, О чем и с кем вступал я в спор; А звон неумолим и скор, Меж тем на миг не умолкал,

Пока я брюки надевал…

О невидимая рука! Не обрывай же мне звонка! Тотчас я силы соберу, Зажгу свечу — и отопру. Гляжу — чуть теплится камин. Невинный «Модный магазин» (Издательницы Софьи Мей) И письма — память лучших дней — Жены теперешней моей, Когда, наивна и мила, Она невестою была, И начатый недавно труд, И мемуары — весом в пуд, И приглашенья двух вельмож, В дома которых был я вхож, До прейскуранта крымских вин — Всё быстро бросил я в камин! И если б истребленья дух Насытить время я имел, Камин бы долго не потух. Но колокольчик мой звенел Что миг — настойчивей и злей. Пылай, камин! Гори скорей, Записок толстая тетрадь!

Пора мне гостя принимать…

Ну, догорела! Выхожу В гостиную — и нахожу Жену… О, верная жена! Ни слез, ни жалоб, лишь бледна. Блажен, кому дана судьбой Жена с геройскою душой, Но тот блаженней, у кого Нет близких ровно никого… «Не бойся ничего! поверь, Всё пустяки!» — шепчу жене, Но голос изменяет мне. Иду — и отворяю дверь… Одно из славных русских лиц Со взором кротким без границ, Полуопущенным к земле, С печатью тайны на челе, Тогда предстал передо мной Администратор молодой. Не только этот грустный взор, Формально всё — до звука шпор Так деликатно было в нем, Что с этим тактом и умом Он даже больше был бы мил, Когда бы меньше был уныл. Кивнув угрюмо головой, Я указал ему на стул, Не сел он; стоя предо мной, Он лист бумаги развернул И подал мне. Я прочитал

И ожил — духом просиял!

Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он! Порой таких ужасных дум, Что и действительность сама Не помрачает так ума,

Напротив, возвращает ум!

«Судить назначено меня При публике, при свете дня! — Я крикнул весело жене. — Прочти, мой друг! Поди ко мне!» Жена поспешно подошла И извещение прочла: «Понеже в вашей книге есть Такие дерзкие места, Что оскорбилась чья-то честь И помрачилась красота, То вас за дерзость этих мест Начальство отдало под суд, А книгу взяло под арест». И дальше чин и подпись тут. Я сущность передал — но слог… Я слога передать не мог! Когда б я слог такой имел, Когда б владел таким пером, Я не дрожал бы, не бледнел

Перед нечаянным звонком…

Заметив радость, а не злость В лице моем, почтенный гость Любезно на меня взглянул. Вновь указав ему на стул, Я папиросу предложил, Он сел и скромно закурил. Тогда беседа началась О том, как многое у нас Несовершенно; как далек Тот вожделенный идеал, Какого всякий бы желал Родному краю: нет дорог, В торговле плутни и застой, С финансами хоть волком вой, Мужик не чувствует добра, Et caetera, et caetera… Уж час в беседе пролетел, А не коснулись между тем Мы очень многих важных тем, Но тут огарок догорел, Дымясь, — и вдруг расстались мы

Среди зловония и тьмы.

Ну, суд так суд! В судебный зал Сберется грозный трибунал, Придут враги, придут друзья, Предстану — обвиненный — я, И этот труд, горячий труд

Анатомировать начнут!

Когда я отроком блуждал По тихим волжским берегам, «Суд в подземелье» я читал, Жуковского поэму, — там, Что стих, то ужас: темный свод Грозя обрушиться, гнетет; Визжа, заржавленная дверь Поет: «Не вырвешься теперь!» И ряд угрюмых клобуков При бледном свете ночников, Кивая, вторит ей в ответ: «Преступнику спасенья нет!» Потом, я помню, целый год Во сне я видел этот свод, Монахов, стражей, палачей; И живо так в душе моей То впечатленье детских дней, Что я и в зрелые года Боюсь подземного суда. Вот почему я ликовал, Когда известье прочитал, Что гласно буду я судим, Хоть утверждают: гласность — дым. Оно конечно: гласный суд — Всё ж суд. Притом же, говорят, Там тоже спуску не дают; Посмотрим, в чем я виноват.

(Сажусь читать, надев халат.)

Каких задач, каких трудов Для человеческих голов Враждебный рок не задавал? Но, литератор прежних дней! Ты никогда своих статей С подобным чувством не читал, Как я в ту роковую ночь. Скажу вам прямо — скрытность прочь, — Я с точки зрения судьи Всю ночь читал мои статьи. И нечто странное со мной Происходило… Боже мой! То, оправданья подобрав, Я говорил себе: я прав! То сам себя воображал Таким злодеем, что дрожал И в зеркало гляделся я…

Занятье скверное, друзья!

Примите добрый мой совет, Писатели грядущих лет! Когда постигнет вас беда, Да будет чужд ваш бедный ум Судебно-полицейских дум — Оставьте дело до суда! Нет пользы голову трудить Над тем, что будут говорить Те, коих дело обвинять, Как наше — книги сочинять. А если нервы не уснут На милом слове «Гласный суд», Подлей побольше рому в чай

И безмятежно засыпай!..

Заснул и я, но тяжек сон Того, кто горем удручен. Во сне я видел, что герой Моей поэмы роковой С полуобритой головой, В одежде арестантских рот Вдоль по Владимирке идет. А дева, далеко отстав, По плечам кудри разметав, Бежит за милым, на бегу Ныряя по груди в снегу,

Бежит, и плачет, и поет…

Дитя фантазии моей, Не плачь! До снеговых степей, Я знаю, дело не дойдет. В твоей судьбе средины нет: Или увидишь божий свет, Или — преступной признана — С позором будешь сожжена! Итак, молись, моя краса, Чтобы по милости твоей Не стали наши небеса

Еще туманней и темней!

Потом другой я видел сон, И был безмерно горек он: Вхожу я в суд — и на скамьях Друзей, родных встречает взор, Но не участье в их чертах — Негодованье и укор! Они мне взглядом говорят: «С тобой мы незнакомы, брат!» — «Что с вами, милые мои?» — Тогда невольно я спросил; Но только я заговорил, Толпа покинула скамьи, И вдруг остался я один, Как голый пень среди долин, Тогда, отчаяньем объят, Я разревелся пред судом И повинился даже в том,

В чем вовсе не был виноват!..

Проснувшись, долго помышлял Я о моем жестоком сне, Мужаться слово я давал, Но страшно становилось мне: Ну, как и точно разревусь, От убеждений отрекусь? Почем я знаю: хватит сил Или не хватит — устоять?.. И начал я припоминать, Как развивался я, как жил: Родился я в большом дому, Напоминающем тюрьму, В котором грозный властелин Свободно действовал один, Держа под страхом всю семью И челядь жалкую свою; Рассказы няни о чертях Вносили в душу тот же страх; Потом я в корпус поступил И там под тем же страхом жил. Случайно начал я писать, Тут некий образ посещать Меня в часы работы стал. С пером, со стклянкою чернил Он над душой моей стоял, Воображенье леденил, У мысли крылья обрывал. Но не довольно был он строг, И я терпел еще за то, Что он подчас мой труд берег Или вычеркивал не то. И так писал я двадцать лет, И вышел я такой поэт, Каким я выйти мог… Да, да! Грозит последняя беда… Пошли вам бог побольше сил! Меня же так он сотворил, Что мимо будки городской Иду с стесненною душой, И, право, я не поручусь,

Что пред судом не разревусь…

Не так счастливец молодой Идет в таинственный покой, Где, нетерпения полна, Младая ждет его жена, С каким я трепетом вступал В тот роковой, священный зал, Где жизнь, и смерть, и честь людей В распоряжении судей. Герой — а я теперь герой — Быть должен весь перед тобой, О публика! во всей красе… Итак, любуйся: я плешив, Я бледен, нервен, я чуть жив, И таковы почти мы все. Но ты не думай, что тебя Хочу разжалобить: любя Свой труд, я вовсе не ропщу, Я сожалений не ищу; «Коварный рок», «жестокий рок» Не больше был ко мне жесток, Как и к любому бедняку. То правда: рос я не в шелку, Под бурей долго я стоял, Меня тиранила нужда, Гнела любовь, гнела вражда; Мне граф мораль читал, И цензор слог мой исправлял, Но не от этих общих бед Я слаб и хрупок как скелет. Ты знаешь, я — «любимец муз», А невозможно рассказать, Во что обходится союз С иною музой; благодать Тому, чья муза не бойка: Горит он редко и слегка. Но горе, ежели она Славолюбива и страстна. С железной грудью надо быть, Чтоб этим ласкам отвечать, Объятья эти выносить, Кипеть, гореть — и погасать, И вновь гореть — и снова стыть. Довольно! Разве досказать, Удобный случай благо есть, Что я, когда начну писать,

Перестаю и спать, и есть…

Не то чтоб ощутил я страх, Когда уселись на местах И судьи и народ честной, Интересующийся мной, И приготовился читать Тот, чье призванье — обвинять; Но живо вспомнил я тогда Счастливой юности года, Когда придешь, бывало, в класс

И знаешь: сечь начнут сейчас!

Толпа затихла, начался

Доклад — и длился два часа…

Я в деле собственном моем, Конечно, не судья; но в том, Что обвинитель мой читал, Своей статьи я не узнал. Так пахарь был бы удивлен, Когда бы рожь посеял он, А уродилось бы зерно Ни рожь, ни греча, ни пшено — Ячмень колючий, и притом Наполовину с дурманом! О прокурор! ты не статью, Ты душу вывернул мою! Слагая образы мои, Я только голосу любви И строгой истины внимал, А ты так ясно доказал,

Что я законы нарушал!

Но где ж не грозен прокурор?.. Смягченный властию судей, Не так был грозен приговор: Без поэтических затей, Не на утесе вековом, Где море пенится кругом И бьется жадною волной О стены башни крепостной, — На гаупвахте городской, Под вечным смрадом тютюна, Я месяц высидел сполна… Там было сыро; по углам Белела плесень; по стенам Клопы гуляли; в щели рам Дул ветер, порошил снежок. Сиди-посиживай, дружок! Я спать здоров, но сон был плох По милости проклятых блох. Другая, горшая беда: В мой скромный угол иногда Являлся гость: дебош ночной Свершив, гвардейский офицер, Любезный, статный, молодой И либеральный выше мер, День-два беседовал со мной. Уйдет один, другой придет

И те же басенки плетет…

Блоха — бессонница — тютюн — Усатый офицер-болтун — Тютюн — бессонница — блоха — Всё это мелочь, чепуха! Но веришь ли, читатель мой! Так иногда с блохами бой Был тошен; смрадом тютюна Так жизнь была отравлена, Так больно клоп меня кусал И так жестоко донимал Что день, то новый либерал, Что я закаялся писать…

Бог весть, увидимся ль опять!..

Зимой поэт молчал упорно, Зимой писать охоты нет, Но вот дохнула благотворно Весна — не выдержал поэт! Вновь пишет он, призванью верен. Пиши, но будь благонамерен! И не рискуй опять попасть

На гаупвахту или в часть!

Page 17
Нынче скромен наш клуб именитый, Редки в нем и не громки пиры. Где ты, время ухи знаменитой? Где ты, время безумной игры? Воротили бы, если б могли мы, Но, увы! не воротишься ты! Прежде были легко уловимы Характерные клуба черты: В молодом поколении — фатство, В стариках, если смею сказать, Застарелой тоски тунеядства, Самодурства и лени печать. А теперь элемент старобарский Вытесняется быстро: в швейцарской Уж лакеи не спят по стенам; Изменились и люди, и нравы, Только старые наши уставы Неизменны, назло временам. Да Крылов роковым переменам Не подвергся (во время оно Старый дедушка был у нас членом,

Бюст его завели мы давно)…

Прежде всякая новость отсюда Разносилась в другие кружки, Мы не знали, что думать, покуда Не заявят тузы-старики, Как смотреть на такое-то дело, На такую-то меру; ключом Самобытная жизнь здесь кипела,

Клуб снабжал всю Россию умом…

Не у нас ли впервые раздался Слух (то было в тридцатых годах), Что в Совете вопрос обсуждался: Есть ли польза в железных путях? «Что ж, признали?» — до новостей лаком, Я спросил у туза-старика. «Остается покрытая лаком

Резолюция в тайне пока…»

Крепко в душу запавшее слово Также здесь услыхал я впервой: «Привезли из Москвы Полевого…» Возвращаясь в тот вечер домой, Думал я невеселые думы И за труд неохотно я сел. Тучи на небе были угрюмы, Ветер что-то насмешливо пел. Напевал он тогда, без сомненья: «Не такие еще поощренья Встретишь ты на пути роковом». Но не понял я песенки спросту, У Цепного бессмертного мосту

Мне ее объяснили потом…

Получив роковую повестку, Сбрил усы и пошел я туда. Сняв с седой головы своей феску И почтительно стоя, тогда Князь Орлов прочитал мне бумагу… Я в ответ заикнулся сказать: «Если б даже имел я отвагу Столько дерзких вещей написать, То цензура…» — «К чему оправданья? Император помиловал вас, Но смотрите!!. Какого вы званья?» — «Дворянин». — «Пробегал я сейчас Вашу книгу: свободы крестьянства Вы хотите? На что же тогда Пригодится вам ваше дворянство?.. Завираетесь вы, господа! За опасное дело беретесь, Бросьте! бросьте!.. Ну, бог вас прости! Только знайте: еще попадетесь,

Я не в силах вас буду спасти…»

Помню я Петрашевского дело, Нас оно поразило, как гром, Даже старцы ходили несмело, Говорили негромко о нем. Молодежь оно сильно пугнуло, Поседели иные с тех пор, И декабрьским террором пахнуло На людей, переживших террор. Вряд ли были тогда демагоги, Но сказать я обязан, что всё ж Приговоры казались нам строги,

Мы жалели тогда молодежь.

А война? До царя не скорее Доходили известья о ней: Где урон отзывался сильнее? Кто победу справлял веселей? Прискакавшего прямо из боя Здесь не раз мы видали героя В дни, как буря кипела в Крыму. Помню, как мы внимали ему: Мы к рассказчику густо теснились, И героев войны имена В нашу память глубоко ложились, Впрочем, нам изменила она! Замечательно странное свойство В нас суровый наш климат развил — Забываем явивших геройство, Помним тех, кто себя посрамил: Кто нагрел свои гнусные руки, У солдат убавляя паек, Кто, внимая предсмертные муки, Прятал русскую корпию впрок И потом продавал англичанам, — Всех и мелких, и крупных воров, Отдыхающих с полным карманом,

Не забудем во веки веков!

Все, кем славилась наша столица, Здесь бывали; куда ни взгляни — Именитые, важные лица. Здесь, я помню, в парадные дни Странен был среди знати высокой Человек без звезды на груди. Гость-помещик из глуши далекой Только рот разевай да гляди: Здесь посланники всех государей, Здесь банкиры с тугим кошельком, Цвет и соль министерств, канцелярий, Откупные тузы, — и притом Симметрия рассчитана строго: Много здесь и померкнувших звезд, Говоря прозаичнее: много

Генералов, лишившихся мест…

Зажигалися сотнями свечи, Накрывалися пышно столы, Говорились парадные речи… Говорили министры, послы, Наши Фоксы и Роберты Пили Здесь за благо отечества пили,

Здесь бывали интимны они…

Есть и нынче парадные дни, Но пропала их важность и сила. Время нашего клуба прошло, Жизнь теченье свое изменила,

Как река изменяет русло…

Очень жаль, что тогдашних обедов Не могу я достойно воспеть, Тут бы нужен второй Грибоедов… Впрочем, Муза! не будем робеть!

Начинаю.

(Москва. День субботний.) (Петербург не лишен едоков, Но в Москве грандиозней, животней Этот тип.) Среди полных столов Вот рядком старики-объедалы: Впятером им четыреста лет, Вид их важен, чины их немалы, Толщиною же равных им нет. Раздражаясь из каждой безделки, Порицают неловкость слуги, И от жадности, вместо тарелки, На салфетку валят пироги; Шевелясь как осенние мухи, Льют, роняют, — беспамятны, глухи; Взор их медлен, бесцветен и туп. Скушав суп, старина засыпает И, проснувшись, слугу вопрошает: «Человек! подавал ты мне суп?..» Впрочем, честь их чужда укоризны: Добывали места для родни И в сенате на пользу отчизны Подавали свой голос они. Жаль, уж их потеряла Россия И оплакал москвич от души: Подкосила их «ликантропия»,

Их заели подкожные вши…

Петербург. Вот питух престарелый, Я так живо припомнил его! Окружен батареею целой Разных вин, он не пьет ничего. Пить любил он; я думаю, море Выпил в долгую жизнь; но давно Пить ему запретили (о горе!..). Старый грешник играет в вино: Наслажденье его роковое Нюхать, чмокать, к свече подносить И раз двадцать вино дорогое Из стакана в стакан перелить. Перельет — и воды подмешает, Поглядит и опять перельет; Кто послушает, как он вздыхает, Тот мучения старца поймет. «Выпить, что ли?» — «Опаснее яда Вам вино!» — закричал ему врач… «Ну, не буду! не буду, палач!»

Это сцена из Дантова «Ада»…

Рядом юноша стройный, красивый, Схожий в профиль с великим Петром, Наблюдает с усмешкой ленивой За соседом своим чудаком. Этот юноша сам возбуждает Много мыслей: он так еще млад, Что в приемах большим подражает: Приправляет кайеном салат, Портер пьет, объедается мясом; Наливая с эффектом вино, Замечает искусственным басом:

«Отчего перегрето оно?»

Очень мил этот юноша свежий! Меток на слово, в деле удал, Он уж был на охоте медвежьей, И медведь ему ребра помял, Но Сережа осилил медведя. Кстати тут он узнал и друзей: Убежали и Миша и Федя, Не бежал только егерь — Корней. Это в нем скептицизм породило: «Люди — свиньи!» — Сережа решил И по-своему метко и мило

Всех знакомых своих окрестил.

Знаменит этот юноша русский: Отчеканено имя его На подарках всей труппы французской! (Говорят, миллион у него.) Признак русской широкой природы — Жажду выдвинуть личность свою — Насыщает он в юные годы Удальством в рукопашном бою, Гомерической, дикой попойкой, Приводящей в смятенье трактир, Да игрой, да отчаянной тройкой. Он своей молодежи кумир, С ним хорошее общество дружно, И он счастлив, доволен собой, Полагая, что больше не нужно Ничего человеку. Друг мой! Маловато прочесть два романа Да поэму «Монго» изучить (Эту шалость поэта-улана), Чтоб разумно и доблестно жить! Недостаточно ухарски править, Мчась на бешеной тройке стремглав, Двадцать тысяч на карту поставить И глазком не моргнуть, проиграв, — Есть иное величие в мире, И не торный ведет к нему путь, Человеку прекрасней и шире

Можно силы свои развернуть!

Если гордость, похвальное свойство, Ты насытишь рутинным путем И недремлющий дух беспокойства Разрешится одним кутежом; Если с жизни получишь ты мало — Не судьба тому будет виной: Ты другого не знал идеала,

Не провидел ты цели иной!

Впрочем, быть генерал-адъютантом, Украшенья носить на груди — С меньшим званием, с меньшим талантом Можно… Светел твой путь впереди! Не одно, целых три состоянья На своем ты веку проживешь: Как не хватит отцов достоянья, Ты жену с миллионом возьмешь; А потом ты повысишься чином — Подоспеет казенный оклад. По таким-то разумным причинам

Твоему я бездействию рад!

Жаль одно: на пустые приманки, Милый юноша! ловишься ты, Отвратительны эти цыганки, А друзья твои — точно скоты. Ты, чей образ в порыве желанья Ловит женщина страстной мечтой, Ищешь ты покупного лобзанья, Ты бежишь за продажной красой! Ты у старцев, чьи икры на вате, У кого разжиженье в крови, Отбиваешь с оркестром кровати!

Ты — не знаешь блаженства любви?..

Очень милы балетные феи, Но не стоят хороших цветов, Украшать скаковые трофеи Годны только твоих кучеров. Те же деньги и то же здоровье Мог бы ты поумнее убить, Не хочу я впадать в пустословье И о честном труде говорить. Не ленив человек современный, Но на что расточается труд? Чем работать для цели презренной, Лучше пусть эти баловни пьют…

. . . . . . . . . . . . . . .

Знал я юношу: в нем сочетались Дарованье, ученость и ум, Сочиненья его покупались, А одно даже сделало шум. Но, к несчастию, был он помешан На комфорте — столичный недуг, — Каждый час его жизни был взвешен, Вечно было ему недосуг: Чтоб приставить кушетку к камину, Чтоб друзей угощать за столом, Он по месяцу сгорбивши спину Изнывал за постылым трудом. «Знаю сам, — говорил он частенько, — Что на лучшее дело гожусь, Но устроюсь сперва хорошенько,

А потом и серьезно займусь».

Суетился, спешил, торопился, В день по нескольку лекций читал; Секретарствовал где-то, учился В то же время; статейки писал… Так трудясь неразборчиво, жадно, Ничего он не сделал изрядно, Да и сам-то пожить не успел, Не потешил ни бога, ни черта, Не увлекся ничем никогда И бессмысленной жертвой комфорта

Пал — под игом пустого труда!

Знал я мужа: командой пожарной И больницею он заправлял, К дыму, к пламени в бане угарной Он нарочно солдат приучал. Вечно ревностный, вечно неспящий, Столько делал фальшивых тревог, Что случится пожар настоящий — Смотришь, лошади, люди без ног! «Смирно! кутай башку в одеяло!» — В лазарете кричат фельдшера Настежь форточки — ждут генерала, — Вся больница в тревоге с утра. Генерал на минуту приедет, Смотришь: к вечеру в этот денек Десять новых горячечных бредит,

А иной и умрет под шумок…

Знал я старца: в душе его бедной Поселился панический страх, Что погубит нас Запад зловредный. Бледный, худенький, в синих очках, Он недавно еще попадался В книжных лавках, в кофейных домах, На журналы, на книги бросался, С карандашиком вечно в руках: Поясненья, заметки, запросы Составлял трудолюбец старик, Он на вывески даже доносы Сочинял, если не было книг. Все его инстинктивно дичились, Был он грязен, жил в крайней нужде, И зловещие слухи носились

Об его бескорыстном труде.

Взволновали Париж беспокойный, Наступили февральские дни, Сам ты знаешь, читатель достойный, Как у нас отразились они. Подоспело удобное время, И в комиссию мрачный донос На погибшее блудное племя В три приема доносчик принес. И вещал он властям предержащим: «Многолетний сей труд рассмотри И мечом правосудья разящим Буесловия гидру сотри!..» Суд отказом его не обидел, Но старик уже слишком наврал: Демагога в Булгарине видел, Робеспьером Сенковского звал. Возвратили!.. В тоске безысходной Старец скорбные очи смежил, И Линяев, сатирик холодный, Эпитафию старцу сложил: «Здесь обрел даровую квартиру Муж злокачествен, подл и плешив, И оставил в наследие миру Образцовых доносов архив». Так погиб бесполезно, бесследно

Труд почтенный; не правда ли, жаль?

«Иногда и лениться не вредно», —

Такова этих притчей мораль…

Время в клуб воротиться, к обеду… Нет, уж поздно! Обед при конце, Слишком мы протянули беседу О Сереже, лихом молодце. Стариков полусонная стая С мест своих тяжело поднялась, Животами друг друга толкая, До диванов кой-как доплелась. Закупив дорогие сигары, Неиграющий люд на кружки Разделился; пошли тары-бары…

(Козыряют давно игроки.)

Нынче множество тем для витийства, Утром только газеты взгляни — Интересные кражи, убийства, Но газеты молчали в те дни. Никаких «современных вопросов», Слухов, толков, живых новостей, Исключенье одно: для доносов Допускалось. Доносчик Авдей Представлялся исчадием ада В добродушные те времена, Вообще же в стенах Петрограда По газетам, была тишина. В остальной необъятной России И подавно! Своим чередом Шли дожди, бунтовали стихии, А народ… мы не знали о нем. Правда, дикие, смутные вести Долетали до нас иногда О мужицкой расправе, о мести, Но не верилось как-то тогда Мрачным слухам. Покой нарушался Только голодом, мором, войной, Да случайно впросак попадался Колоссальный ворище порой — Тут молва создавала поэмы, Оживало всё общество вдруг… А затем обиходные темы

Сокращали наш мирный досуг.

Две бутылки бордо уничтожа, Не касаясь общественных дел, О борзых, о лоретках Сережа Говорить бесподобно умел: Берты, Мины и прочие… дуры В живописном рассказе его Соблазнительней самой натуры Выходили. Но лучше всего Он дразнил петербургских актеров И жеманных французских актрис. Темой самых живых разговоров Были скачки, парад, бенефис. В офицерском кругу говорили О тугом производстве своем И о том, чьи полки победили На маневрах под Красным Селом: «Верно, явится завтра в приказе Благодарность войскам, господа: Сам фельдмаршал воскликнул в экстазе: „Подавайте Европу сюда!..“» Тут же шли бесконечные споры О дуэли в таком-то полку Из-за Клары, Арманс или Лоры, А меж тем где-нибудь в уголку Звуки грязно настроенной лиры Костя Бурцев («поэт не для дам», Он же член «Комитета Земфиры»)

Сообщал потихоньку друзьям.

Безобидные, мирные темы! Не озлят, не поссорят они… Интересами личными все мы Занималися больше в те дни. Впрочем, были у нас русофилы (Те, что видели в немцах врагов), Наезжали к нам славянофилы, Светский тип их тогда был таков: В Петербурге шампанское с квасом Попивали из древних ковшей, А в Москве восхваляли с экстазом Допетровский порядок вещей, Но, живя за границей, владели Очень плохо родным языком, И понятья они не имели О славянском призваньи своем. Я однажды смеялся до колик, Слыша, как князь говорил: «Я, душа моя, славянофил».

— «А религия ваша?» — «Католик».

Не задеты ничем за живое, Всякий спор мы бросали легко, Вот за картами, — дело другое! — Волновались мы тут глубоко. Чу! какой-то игрок крутонравный, Проклиная несчастье, гремит. Чу! наш друг, путешественник славный, Монотонно и дерзко ворчит: Дух какой-то враждой непонятной За игрой омрачается в нем; Человек он весьма деликатный, С добрым сердцем, с развитым умом; Несомненным талантом владея, Он прославился книгой своей, Он из Африки негра-лакея Вывез (очень хороший лакей, Впрочем, смысла в подобных затеях Я не вижу: по воле судеб Петербург недостатка в лакеях Никогда не имел)… Но свиреп Он в игре, как гиена: осадок От сибирских лихих непогод, От египетских злых лихорадок И от всяких житейских невзгод Он бросает в лицо партенера Так язвительно, тонко и зло, Что игра прекращается скоро,

Как бы жертве его ни везло…

Генерал с поврежденной рукою Также здесь налицо; до сих пор От него еще дышит войною, Пахнет дымом Федюхиных гор. В нем героя война отличила, Но игрок навсегда пострадал: Пуля пальцы ему откусила…

Праздно бродит седой генерал!

В тесноте, доходящей до давки, Весь в камнях, подрумянен, завит, Принимающий всякие ставки За столом миллионщик сидит: Тут идут смертоносные схватки. От надменных игорных тузов До копеечных трех игроков (Называемых: терц от девятки) Все участвуют в этом бою, Горячась и волнуясь немало… (Тут и я, мой читатель, стою И пытаю фортуну, бывало…) При счастливой игре не хорош, Жаден, дерзок, богач старичишка Придирается, спорит за грош, Рад удаче своей, как мальчишка, Но зато при несчастьи он мил! Он, бывало, нас много смешил… При несчастьи вздыхал он нервически, Потирал раскрасневшийся нос И певал про себя иронически:

«Веселись, храбрый росс!..»

Бой окончен, старик удаляется, Взяв добычи порядочный пук… За три комнаты слышно: стук! стук! То не каменный гость приближается… Стук! стук! стук! — равномерно стучит Словно ступа, нога деревянная: Входит старый седой инвалид,

Тоже личность престранная…

. . . . . . . . . . . . . . . Муза! ты отступаешь от плана! Общий очерк затеяли мы, Так не тронь же, мой друг, ни Ивана, Ни Луки, ни Фомы, ни Кузьмы! Дорисуй впечатленье — и мирно Удались, не задев единиц! Да, играли и кушали жирно, Много было типических лиц, — Но приспевшие дружно реформы

Дали обществу новые формы…

Благодатное время надежд! Да! прошедшим и ты уже стало! К удовольствию диких невежд, Ты обетов своих не сдержало. Но шумя и куда-то спеша И как будто оковы сбивая, Русь! была ты тогда хороша! (Разуметь надо: Русь городская.) Как невольник, покинув тюрьму, Разгибается, вольно вздыхает И, не веря себе самому, Богатырскую мощь ощущает, Ты казалась сильна, молода, К Правде, к Свету, к Свободе стремилась, В прегрешениях тяжких тогда, Как блудница, ты громко винилась, И казалось нам в первые дни:

Повториться не могут они…

Приводя наше прошлое в ясность, Проклиная бесправье, безгласность, Произвол и господство бича, Далеко мы зашли сгоряча! Между тем, как народ неразвитый Ел кору и молчал как убитый, Мы сердечно болели о нем, Мы взывали: «Даруйте свободу Угнетенному нами народу, Мы прошедшее сами клянем! Посмотрите на нас: мы обжоры, Мы ходячие трупы, гробы, Казнокрады, народные воры, Угнетатели, трусы, рабы!» Походя на толпу сумасшедших, На самих себя вьющих бичи, Сознаваться в недугах прошедших Были мы до того горячи, Что превысили всякую меру… Крылось что-то неладное тут, Но не вдруг потеряли мы веру… Призывая на дело, на труд, Понял горькую истину сразу Только юноша гений тогда, Произнесший бессмертную фразу:

«В настоящее время, когда…»

Дело двинулось… волею власти… И тогда-то во всей наготе Обнаружились личные страсти И послышались речи — не те: «Это яд, уж давно отравлявший Наше общество, силу забрал!» — Восклицал, словно с неба упавший, Суясь всюду, сморчок генерал (Как цветы, что в ночи распускаются, Эти люди в чинах повышаются В строгой тайне — и в жизни потом С непонятным апломбом являются В роковом ореоле своем). «Со времен Петрашевского строго За развитьем его я следил, Я наметил поборников много, Но… напрасно я труд погубил! Горе! горе! Имею сынишку, Тяжкой службой, бессонным трудом Приобрел я себе деревнишку… Что ж… пойду я теперь нагишом?.. Любо вам рисоваться, мальчишки!

А со мной-то что сделали вы?..»

Если б только такие людишки Порицали реформу… увы! Радикалы вчерашние тоже Восклицали: «Что будет?.. о боже!..» Уступать не хотели земли… (Впрочем, надо заметить, не много, Разбирая прошедшее строго, Мы бы явных протестов начли: По обычаю мудрых холопов, Мы держали побольше подкопов

Или рабски за временем шли…)

Некто, слывший по службе за гения, Генерал Фердинанд фон дер Шпехт (Об отводе лесов для сечения Подававший обширный проект), Нам предсказывал бунты народные («Что, не прав я?..» — потом он кричал). «Всё они! всё мальчишки негодные!» —

Негодующий хор повторял.

Та вражда к молодым поколеньям Здесь начальные корни взяла, Что впоследствии диким явленьем В нашу жизнь так глубоко вошла. Учрежденным тогда комитетам Потерявшие ум старики Посылали, сердясь не по летам, Брань такую: «Мальчишки! щенки!..» (Там действительно люди засели С средним чином, без лент и без звезд, А иные тузы полетели В то же время с насиженных мест.) Не щадя даже сына родного, Уничтожить иной был готов За усмешку, за резкое слово Безбородых, безусых бойцов; Их ошибки встречались шипеньем, Их несчастье — скаканьем и пеньем: «Ну! теперь-то припрут молодцов! Лезут на стену, корчат Катонов, Посевают идеи Прудонов, А пугни — присмиреет любой,

Станет петь превосходство неволи…»

Правда, правда! народ молодой Брал подчас непосильные роли. Но молчать бы вам лучше, глупцы, Да решеньем вопроса заняться: Таковы ли бывают отцы,

От которых герои родятся?..

Клубу нашему тоже на долю Неприятностей выпало вволю. Чуть тронулся крестьянский вопрос И порядок нарушился древний, Стали «плохо писать из деревни». «Не сыграть ли в картишки?» — «На что-с? — Отвечал вопрошаемый грубо. — Своротили вы, сударь, с ума!..» Члены мирно дремавшего клуба Разделились; пошла кутерьма: Крепостник, находя незаконной, Откровенно реформу бранил, А в ответ якобинец салонный

Говорил, говорил, говорил…

Сам себе с наслажденьем внимая, Формируя парламентский слог, Всем недугам родимого края Подводил он жестокий итог; Человеком идей прогрессивных Не без цели стараясь прослыть, Убеждал старикашек наивных Встрепенуться и Русь полюбить! Всё отдать для отчизны священной, Умереть, если так суждено!.. Ты не пой, соловей современный! Эту песню мы знаем давно! Осуждаешь ты старое смело, Недоволен и новым слегка, Ты способен и доброе дело Между фразами сделать пока; Ты теперь еще шуткою дерзкой Иногда подлеца оборвешь, Но получишь ты ключ камергерской — И уста им навеки запрешь! Пуще тех «гуртовых» генералов, Над которыми ныне остришь, Станешь ты нажимать либералов, С ними всякую связь прекратишь, — Этим ты стариков успокоишь, И помогут тебе старики. Ловко ты свое здание строишь,

Мастерски расставляешь силки!..

Словом, мирные дни миновали, Много выбыло членов тогда, А иные ходить перестали, Остальных разделяла вражда. Хор согласный — стал дик и нестроен, Ни игры, ни богатых пиров! Лишь один оставался спокоен — Это дедушка медный Крылов: Не бездушным глядел истуканом, Он лукавым сатиром глядел, Игрокам, бюрократам, дворянам

Он, казалось, насмешливо пел:

«Полно вам — благо сами вы целы — О наделах своих толковать, Смерть придет — уравняет наделы!

Если вам мудрено уравнять…

Полно вам враждовать меж собою За чины, за места, за кресты — Смерть придет и отнимет без бою

И чины, и места, и кресты!..

Пусть вас минус в игре не смущает, Игроки! пусть не радует плюс, Смерть придет — все итоги сравняет:

Будет, будет у каждого плюс!..»

Губернаторы, места лишенные, Земледельцы — дворяне стесненные, Откупные тузы разоренные, Игроки, прогоревшие в прах, Генерал, проигравший сражение, Адмирал, потерпевший крушение, — Находили ли вы утешение

В этих кратких и мудрых словах?..

С плеч упало тяжелое бремя, Написал я четыре главы. «Почему же не новое время, А недавнее выбрали вы? — Замечает читатель, живущий Где-нибудь в захолустной дали. — Сцены, очерки жизни текущей Мы бы с большей охотой прочли. Ваши книги расходятся худо! А зачем же вчерашнее блюдо, Вместо свежего, ставить на стол? Чем в прошедшем упорно копаться, Не гораздо ли лучше касаться

Новых язв, народившихся зол?»

Для людей, в захолустьи живущих, Мы действительно странны, смешны, Но, читатель! в вопросах текущих Права голоса мы лишены, Прикасаться к ним робко, несмело — Значит пуще запутывать их, Шить на мертвых не трудное дело, Нам желательно шить на живых. Устарелое вымерло племя, Вообще устоялись умы, Потому-то недавнее время, Государь мой, и тронули мы (Да и то с подобающим тактом)… Погоди, если мы поживем, Дав назад отодвинуться фактам, — И вперед мы рассказ поведем, — Мы коснемся столичных пожаров И волнений в среде молодой, Понесенных прогрессом ударов И печальных потерь… Да и той Злополучной поры не забудем, Что прогресс повернула вверх дном, И всегда по возможности будем

Верны истине — задним числом…

Чуть колыхнулось болото стоячее, Ты ни минуты не спал. Лишь не остыло б железо горячее,

Ты без оглядки ковал.

В чем погрешу и чего не доделаю, Думал, — исправят потом. Грубо ковал ты, но руку умелую

Видно доныне во всем.

С кем ты делился душевною повестью, Тот тебя знает один. Спи безмятежно, с покойною совестью,

Честный кузнец-гражданин!

Вел ты недаром борьбу многолетнюю За угнетенный народ: Слышал ты рабскою песню последнюю,

Видел свободы восход.

…Скачу, как вихорь, из Рязани, Являюсь: бунт во всей красе, Не пожалел я крупной брани —

И пали на колени все!

Задавши страху дерзновенным, Пошел я храбро по рядам И в кровь коленопреклоненным

Коленом тыкал по зубам…

Чуть колыхнулось болото стоячее, Ты ни минуты не спал. Лишь не остыло б железо горячее,

Ты без оглядки ковал.

В чем погрешу и чего не доделаю, Думал, — исправят потом. Грубо ковал ты, но руку умелую

Видно доныне во всем.

С кем ты делился душевною повестью, Тот тебя знает один. Спи безмятежно, с покойною совестью,

Честный кузнец-гражданин!

Вел ты недаром борьбу многолетнюю За угнетенный народ: Слышал ты рабскою песню последнюю,

Видел свободы восход.

…Скачу, как вихорь, из Рязани, Являюсь: бунт во всей красе, Не пожалел я крупной брани —

И пали на колени все!

Задавши страху дерзновенным, Пошел я храбро по рядам И в кровь коленопреклоненным

Коленом тыкал по зубам…

Page 18
В августе, около Малых Вежей,

С старым Мазаем я бил дупелей.

Как-то особенно тихо вдруг стало,

На небе солнце сквозь тучу играло.

Тучка была небольшая на нем,

А разразилась жестоким дождем!

Прямы и светлы, как прутья стальные,

В землю вонзались струи дождевые

С силой стремительной… Я и Мазай,

Мокрые, скрылись в какой-то сарай.

Дети, я вам расскажу про Мазая.

Каждое лето домой приезжая,

Я по недели гощу у него.

Нравится мне деревенька его:

Летом ее убирая красиво,

Исстари хмель в ней родится на диво,

Вся она тонет в зеленых садах;

Домики в ней на высоких столбах

(Всю эту местность вода понимает,

Так что деревня весною всплывает,

Словно Венеция). Старый Мазай

Любит до страсти свой низменный край.

Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,

Торной дорогой ходить ему — скука!

За сорок верст в Кострому прямиком

Сбегать лесами ему нипочем:

«Лес не дорога: по птице, по зверю

Выпалить можно». — «А леший?» — «Не верю!

Раз в кураже я их звал-поджидал

Целую ночь, — никого не видал!

За день грибов насбираешь корзину,

Ешь мимоходом бруснику, малину;

Вечером пеночка нежно поет,

Словно как в бочку пустую удод

Ухает; сыч разлетается к ночи,

Рожки точены, рисованы очи.

Ночью… ну, ночью робел я и сам:

Очень уж тихо в лесу по ночам.

Тихо как в церкви, когда отслужили

Службу и накрепко дверь затворили,

Разве какая сосна заскрипит,

Словно старуха во сне проворчит…»

Дня не проводит Мазай без охоты.

Жил бы он славно, не знал бы заботы,

Кабы не стали глаза изменять:

Начал частенько Мазай пуделять.

Впрочем, в отчаянье он не приходит:

Выпалит дедушка, — заяц уходит,

Дедушка пальцем косому грозит:

«Врешь — упадешь!» — добродушно кричит.

Знает он много рассказов забавных

Про деревенских охотников славных:

Кузя сломал у ружьишка курок,

Спичек таскает с собой коробок,

Сядет за кустом  — тетерю подманит,

Спичку к затравке приложит — и грянет!

Ходит с ружьишком другой зверолов,

Носит с собою горшок угольков.

«Что ты таскаешь горшок с угольками?»

— «Больно, родимый, я зябок руками;

Ежели зайца теперь сослежу,

Прежде я сяду, ружье положу,

Над уголечками руки погрею,

Да уж потом и палю по злодею!»

«Вот так охотник!» — Мазай прибавлял.

Я, признаюсь, от души хохотал.

Впрочем, милей анекдотов крестьянских

(Чем они хуже, однако, дворянских?)

Я от Мазая рассказы слыхал.

Дети, для вас я один записал…

Старый Мазай разболтался в сарае: В нашем болотистом, низменном крае Впятеро больше бы дичи велось, Кабы сетями ее не ловили, Кабы силками ее не давили; Зайцы вот тоже, — их жалко до слез! Только весенние воды нахлынут, И без того они сотнями гинут, — Нет! еще мало! бегут мужики, Ловят, и топят, и бьют их баграми. Где у них совесть?.. Я раз за дровами В лодке поехал — их много с реки К нам в половодье весной нагоняет, — Еду, ловлю их. Вода прибывает. Вижу один островок небольшой — Зайцы на нем собралися гурьбой. С каждой минутой вода подбиралась К бедным зверькам; уж под ними осталось Меньше аршина земли в ширину, Меньше сажени в длину. Тут я подъехал: лопочут ушами, Сами ни с места; я взял одного, Прочим скомандовал: прыгайте сами! Прыгнули зайцы мои, — ничего! Только уселась команда косая, Весь островочек пропал под водой. «То-то! — сказал я, — не спорьте со мной! Слушайтесь, зайчики, деда Мазая!» Этак гуторя, плывем в тишине. Столбик не столбик, зайчишко на пне, Лапки скрестивши, стоит, горемыка, Взял и его — тягота невелика! Только что начал работать веслом, Глядь, у куста копошится зайчиха — Еле жива, а толста как купчиха! Я ее, дуру, накрыл зипуном — Сильно дрожала… Не рано уж было. Мимо бревно суковатое плыло, Зайцев с десяток спасалось на нем. «Взял бы я вас — да потопите лодку!» Жаль их, однако, да жаль и находку — Я зацепился багром за сучок

И за собою бревно поволок…

Было потехи у баб, ребятишек, Как прокатил я деревней зайчишек: «Глянь-ко: что делает старый Мазай!» Ладно! любуйся, а нам не мешай! Мы за деревней в реке очутились. Тут мои зайчики точно сбесились: Смотрят, на задние лапы встают, Лодку качают, грести не дают: Берег завидели плуты косые, Озимь, и рощу, и кусты густые!.. К берегу плотно бревно я пригнал,

Лодку причалил — и «с богом!» сказал…

И во весь дух Пошли зайчишки. А я им: «У-х!» Живей, зверишки! Смотри, косой, Теперь спасайся, А чур зимой Не попадайся! Прицелюсь — бух! И ляжешь… Ууу-х!.. Мигом команда моя разбежалась, Только на лодке две пары осталось — Сильно измокли, ослабли; в мешок Я их поклал — и домой приволок, За ночь больные мои отогрелись, Высохли, выспались, плотно наелись; Вынес я их на лужок; из мешка Вытряхнул, ухнул — и дали стречка! Я проводил их всё тем же советом: «Не попадайся зимой!» Я их не бью ни весною, ни летом,

Шкура плохая, — линяет косой…

Page 19
В августе, около Малых Вежей,

С старым Мазаем я бил дупелей.

Как-то особенно тихо вдруг стало,

На небе солнце сквозь тучу играло.

Тучка была небольшая на нем,

А разразилась жестоким дождем!

Прямы и светлы, как прутья стальные,

В землю вонзались струи дождевые

С силой стремительной… Я и Мазай,

Мокрые, скрылись в какой-то сарай.

Дети, я вам расскажу про Мазая.

Каждое лето домой приезжая,

Я по недели гощу у него.

Нравится мне деревенька его:

Летом ее убирая красиво,

Исстари хмель в ней родится на диво,

Вся она тонет в зеленых садах;

Домики в ней на высоких столбах

(Всю эту местность вода понимает,

Так что деревня весною всплывает,

Словно Венеция). Старый Мазай

Любит до страсти свой низменный край.

Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,

Торной дорогой ходить ему — скука!

За сорок верст в Кострому прямиком

Сбегать лесами ему нипочем:

«Лес не дорога: по птице, по зверю

Выпалить можно». — «А леший?» — «Не верю!

Раз в кураже я их звал-поджидал

Целую ночь, — никого не видал!

За день грибов насбираешь корзину,

Ешь мимоходом бруснику, малину;

Вечером пеночка нежно поет,

Словно как в бочку пустую удод

Ухает; сыч разлетается к ночи,

Рожки точены, рисованы очи.

Ночью… ну, ночью робел я и сам:

Очень уж тихо в лесу по ночам.

Тихо как в церкви, когда отслужили

Службу и накрепко дверь затворили,

Разве какая сосна заскрипит,

Словно старуха во сне проворчит…»

Дня не проводит Мазай без охоты.

Жил бы он славно, не знал бы заботы,

Кабы не стали глаза изменять:

Начал частенько Мазай пуделять.

Впрочем, в отчаянье он не приходит:

Выпалит дедушка, — заяц уходит,

Дедушка пальцем косому грозит:

«Врешь — упадешь!» — добродушно кричит.

Знает он много рассказов забавных

Про деревенских охотников славных:

Кузя сломал у ружьишка курок,

Спичек таскает с собой коробок,

Сядет за кустом  — тетерю подманит,

Спичку к затравке приложит — и грянет!

Ходит с ружьишком другой зверолов,

Носит с собою горшок угольков.

«Что ты таскаешь горшок с угольками?»

— «Больно, родимый, я зябок руками;

Ежели зайца теперь сослежу,

Прежде я сяду, ружье положу,

Над уголечками руки погрею,

Да уж потом и палю по злодею!»

«Вот так охотник!» — Мазай прибавлял.

Я, признаюсь, от души хохотал.

Впрочем, милей анекдотов крестьянских

(Чем они хуже, однако, дворянских?)

Я от Мазая рассказы слыхал.

Дети, для вас я один записал…

Старый Мазай разболтался в сарае: В нашем болотистом, низменном крае Впятеро больше бы дичи велось, Кабы сетями ее не ловили, Кабы силками ее не давили; Зайцы вот тоже, — их жалко до слез! Только весенние воды нахлынут, И без того они сотнями гинут, — Нет! еще мало! бегут мужики, Ловят, и топят, и бьют их баграми. Где у них совесть?.. Я раз за дровами В лодке поехал — их много с реки К нам в половодье весной нагоняет, — Еду, ловлю их. Вода прибывает. Вижу один островок небольшой — Зайцы на нем собралися гурьбой. С каждой минутой вода подбиралась К бедным зверькам; уж под ними осталось Меньше аршина земли в ширину, Меньше сажени в длину. Тут я подъехал: лопочут ушами, Сами ни с места; я взял одного, Прочим скомандовал: прыгайте сами! Прыгнули зайцы мои, — ничего! Только уселась команда косая, Весь островочек пропал под водой. «То-то! — сказал я, — не спорьте со мной! Слушайтесь, зайчики, деда Мазая!» Этак гуторя, плывем в тишине. Столбик не столбик, зайчишко на пне, Лапки скрестивши, стоит, горемыка, Взял и его — тягота невелика! Только что начал работать веслом, Глядь, у куста копошится зайчиха — Еле жива, а толста как купчиха! Я ее, дуру, накрыл зипуном — Сильно дрожала… Не рано уж было. Мимо бревно суковатое плыло, Зайцев с десяток спасалось на нем. «Взял бы я вас — да потопите лодку!» Жаль их, однако, да жаль и находку — Я зацепился багром за сучок

И за собою бревно поволок…

Было потехи у баб, ребятишек, Как прокатил я деревней зайчишек: «Глянь-ко: что делает старый Мазай!» Ладно! любуйся, а нам не мешай! Мы за деревней в реке очутились. Тут мои зайчики точно сбесились: Смотрят, на задние лапы встают, Лодку качают, грести не дают: Берег завидели плуты косые, Озимь, и рощу, и кусты густые!.. К берегу плотно бревно я пригнал,

Лодку причалил — и «с богом!» сказал…

И во весь дух Пошли зайчишки. А я им: «У-х!» Живей, зверишки! Смотри, косой, Теперь спасайся, А чур зимой Не попадайся! Прицелюсь — бух! И ляжешь… Ууу-х!.. Мигом команда моя разбежалась, Только на лодке две пары осталось — Сильно измокли, ослабли; в мешок Я их поклал — и домой приволок, За ночь больные мои отогрелись, Высохли, выспались, плотно наелись; Вынес я их на лужок; из мешка Вытряхнул, ухнул — и дали стречка! Я проводил их всё тем же советом: «Не попадайся зимой!» Я их не бью ни весною, ни летом,

Шкура плохая, — линяет косой…

Page 20
Дело под вечер, зимой, И морозец знатный. По дороге столбовой Едет парень молодой, Мужичок обратный: Не спешит, трусит слегка; Лошади не слабы, Да дорога не гладка — Рытвины, ухабы. Нагоняет ямщичок Вожака с медведем: «Посади нас, паренек, Веселей поедем!» — «Что ты? с мишкой?» — «Ничего! Он у нас смиренный, Лишний шкалик за него Поднесу, почтенный!» — «Ну садитесь!» — Посадил Бородач медведя, Сел и сам — и потрусил Полегоньку Федя… Видит Трифон кабачок, Приглашает Федю. «Подожди ты нас часок!» — Говорит медведю. И пошли. Медведь смирен, Видно, стар годами, Только лапу лижет он

Да звенит цепями…

Час проходит; нет ребят, То-то выпьют лихо! Но привычные стоят

Лошаденки тихо.

Свечерело. Дрожь в конях, Стужа злее на ночь; Заворочался в санях Михайло Иваныч, Кони дернули; стряслась Тут беда большая — Рявкнул мишка! — понеслась

Тройка как шальная!

Колокольчик услыхал, Выбежал Федюха, Да напрасно — не догнал!

Экая поруха!

Быстро, бешено неслась Тройка — и не диво: На ухабе всякий раз Зверь рычал ретиво; Только стон кругом стоял: «Очищай дорогу! Сам Топтыгин-генерал Едет на берлогу!» Вздрогнет встречный мужичок, Жутко станет бабе, Как мохнатый седочок Рявкнет на ухабе. А коням подавно страх — Не передохнули! Верст пятнадцать на весь мах

Бедные отдули!

Прямо к станции летит Тройка удалая. Проезжающий сидит, Головой мотая; Ладит вывернуть кольцо Вот и стала тройка; Сам смотритель на крыльцо Выбегает бойко; Видит, ноги в сапогах И медвежья шуба, Не заметил впопыхах, Что с железом губа, Не подумал: где ямщик От коней гуляет? Видит — барин материк, «Генерал», — смекает. Поспешил фуражку снять: «Здравия желаю! Что угодно приказать, Водки или чаю?..» Хочет барину помочь Юркий старичишка; Тут во всю медвежью мочь Заревел наш мишка! И смотритель отскочил: «Господи помилуй! Сорок лет я прослужил Верой, правдой, силой; Много видел на тракту Генералов строгих, Нет ребра, зубов во рту Не хватает многих, А такого не видал, Господи Исусе! Небывалый генерал,

Видно, в новом вкусе!..»

Прибежали ямщики Подивились тоже: Видят — дело не с руки, Что-то тут негоже! Собрался честной народ, Всё село в тревоге; «Генерал в санях ревет, Как медведь в берлоге!» Трус бежит, а кто смелей, Те — потехе ради — Жмутся около саней; А смотритель сзади. Струсил, издали кричит: «В избу не хотите ль?» Мишка вновь как зарычит… Убежал смотритель! Оробел и убежал,

И со всею свитой…

Два часа в санях лежал Генерал сердитый. Прибежали той порой Ямщик и вожатый; Вразумил народ честной Трифон бородатый И Топтыгина прогнал Из саней дубиной… А смотритель обругал

Ямщика скотиной…

Page 21
Ночка сегодня морозная, ясная. В горе стоит над рекой Русская девица, девица красная, Щупает прорубь ногой. Тонкий ледок под ногою ломается, Вот на него набежала вода; Царь водяной из воды появляется, Шепчет: «Бросайся, бросайся сюда! Любо здесь!» Девица, зову покорная, Вся наклонилась к нему. «Сердце покинет кручинушка черная, Только разок обойму,

Прянь!..» И руками к ней длинными тянется…

Синие льды затрещали кругом, Дрогнула девица! Ждет — не оглянется —

Кто-то шагает, идет прямиком.

«Прянь! Будь царицею царства подводного!..»

Тут подошел воевода Мороз: «Я тебя, я тебя, вора негодного! Чуть было девку мою не унес!» Белый старик с бородою пушистою На воду трижды дохнул, Прорубь подернулась корочкой льдистою,

Царь водяной подо льдом потонул.

Молвил Мороз: «Не топися, красавица! Слез не осушишь водой, Жадная рыба, речная пиявица, Там твой нарушит покой; Там защекотят тебя водяные, Раки вопьются в высокую грудь, Ноги опутают травы речные. Лучше со мной эту ночку побудь! К утру я горе твое успокою, Сладкие грезы его усыпят, Будешь ты так же пригожа собою, Только красивее дам я наряд: В белом венке голова засияет

Завтра, чуть красное солнце взойдет».

Девица берег реки покидает,

К темному лесу идет.

Села на пень у дороги: ласкается К ней воевода-старик. Дрогнется — зубы колотят — зевается — Вот и закрыла глаза… забывается…

Вдруг разбудил ее Лешего крик:

«Девонька! встань ты на резвые ноги, Долго Морозко тебя протомит. Спал я и слышал давно: у дороги Кто-то зубами стучит, Жалко мне стало. Иди-ка за мною, Что за охота всю ноченьку ждать! Да и умрешь — тут не будет покою: Станут оттаивать, станут качать! Я заведу тебя в чащу лесную, Где никому до тебя не дойти,

Выберем, девонька, сосну любую…»

Девица с Лешим решилась идти.

Идут. Навстречу медведь попадается, Девица вскрикнула — страх обуял. Хохотом Лешего лес наполняется: «Смерть не страшна, а медведь испугал! Экой лесок, что ни дерево — чудо! Девонька! глянь-ка, какие стволы! Глянь на вершины — с синицу оттуда Кажутся спящие летом орлы! Темень тут вечная, тайна великая, Солнце сюда не доносит лучей, Буря взыграет — ревущая, дикая — Лес не подумает кланяться ей! Только вершины поропщут тревожно… Ну, полезай! подсажу осторожно… Люб тебе, девица, лес вековой! С каждого дерева броситься можно

Вниз головой!»

Page 22
Науму паточный завод И дворик постоялый Дают порядочный доход.

Наум — неглупый малый:

Задаром сняв клочок земли, Крестьянину с охотой В нужде ссужает он рубли,

А тот плати работой —

Так обращен нагой пустырь В картофельное поле… Вблизи — Бабайский монастырь,

Село Большие Соли,

Недалеко и Кострома. Наум живет — не тужит, И Волга-матушка сама

Его карману служит.

Питейный дом его стоит На самом «перекате»; Как лето Волгу обмелит

К пустынной этой хате

Тропа знакома бурлакам: Выходит много «чарки»… Здесь ходу нет большим судам;

Здесь «паузятся» барки.

Купцы бегут: «Помогу дай!» Наум купцов встречает, Мигнет народу: не плошай!

И сам не оплошает…

Кипит работа до утра: Всё весело, довольно. Итак, нет худа без добра!

Подумаешь невольно,

Что ты, жалея бедняка, Мелеешь год от года, Благословенная река,

Кормилица народа!

Люблю я краткой той поры Случайные тревоги, И труд, и песни, и костры.

С береговой дороги

Я вижу сотни рук и лиц, Мелькающих красиво, А паруса, что крылья птиц,

Колеблются лениво,

А месяц медленно плывет, А Волга чуть лепечет. Чу! резко свистнул пароход;

Бежит и искры мечет,

Ущелья темных берегов Стогласым эхом полны… Не всё же песням бурлаков

Внимают эти волны.

Я слушал жадно иногда И тот напев унылый, Но гул довольного труда

Мне слышать слаще было.

Увы! я дожил до седин, Но изменился мало. Иных времен, иных картин

Провижу я начало

В случайной жизни берегов Моей реки любимой: Освобожденный от оков,

Народ неутомимый

Созреет, густо заселит Прибрежные пустыни; Наука воды углубит:

По гладкой их равнине

Суда-гиганты побегут Несчетною толпою, И будет вечен бодрый труд

Над вечною рекою…

Мечты!.. Я верую в народ, Хоть знаю: эта вера К добру покамест не ведет.

Я мог бы для примера

Напомнить лица, имена. Но это будет смело, А смелость в наши времена —

Рискованное дело!

Пока над нами не висит Ни тучки, солнце блещет, — Толпа трусливого клеймит,

Отважным рукоплещет,

Но поднял бурю смелый шаг, — Она же рада шикать, Друзья попрячутся, а враг

Спешит беду накликать…

О Русь!..

. . . . . . . . . . . . . . .

Науму с лишком пятьдесят, А ни детей, ни женки. Наум был сердцем суховат,

Любил одни деньжонки.

Он говорил: «Жениться — взять Обузу! А „сударки“ Еще тошней: и время трать,

И деньги на подарки».

Опровергать его речей Тогда не приходилось, Хоть, может быть, в груди моей

Иное сердце билось,

Хотя у нас, как лед и зной, Причины были розны: «Над одинокой головой

Не так и тучи грозны;

Пускай лентяи и рабы Идут путем обычным, Я должен быть своей судьбы

Царем единоличным!»

Я думал гордо. Кто не рад Оставить миру племя? Но я родился невпопад —

Лихое было время!

Забыло солнышко светить, Погас и месяц ясный, И трудно было отличить

От ночи день ненастный.

Гром непрестанно грохотал, И вихорь был ужасен, И человек под ним стоял

Испуган и безгласен.

Был краткий миг: заря зажгла Роскошно край лазури, И буря новая пришла

На смену старой бури.

И новым силам новый бой Готовился… Усталый, Поник я буйной головой.

Погибли идеалы,

Ушло и время… Места нет Желанному союзу. Умру — и мой исчезнет след!

Надежда вся на музу!

Судьба Наума берегла, По милости господней Что год — обширнее дела,

А сам сытей, дородней.

Он говорил: «Чего ж еще? Хоть плавать я умею, Купаюсь в Волге по плечо,

Не лезу я по шею!»

Стреляя серых куликов На отмели песчаной, Заслышу говор бубенцов,

И свист, и топот рьяный,

На кручу выбегу скорей: Знакомая тележка, Нарядны гривы у коней,

У седока — усмешка…

Лихая пара! На шлеях И бляхи и чешуйки. В личных высоких сапогах,

В солидной, синей чуйке,

В московском новом картузе, Сам правя пристяжною, Наум катит во всей красе.

Увидит — рад душою!

Кричит: «Довольно вам палить, Пора чайку покушать!..» Наум любил поговорить,

А я любил послушать.

Закуску, водку, самовар Вносили по порядку И Волги драгоценный дар —

Янтарную стерлядку.

Наум усердно предлагал Рябиновку, вишневку. А расходившись, обивал

«Смоленую головку».

«Ну, как делишки?» — «В барыше», — С улыбкой отвечает. Разговорившись по душе,

Подробно исчисляет,

Что дало в год ему вино И сколько от завода. «Накопчено, насолено —

Чай, хватит на три года!

Всё лето занято трудом, Хлопот по самый ворот. Придет зима — лежу сурком,

Не то поеду в город.

Начальство — други-кумовья, Стряслась беда — поправят, Работы много — свистну я:

Соседи не оставят;

Округа вся в горсти моей, Казна — надежней цепи; Уж нет помещичьих крепей,

Мои остались крепи.

Судью за денежки куплю, Умилостивлю бога…» (Русак природный — во хмелю

Он был хвастлив немного)…

Полвека прожил так Наум И не тужил нимало, Работал в нем житейский ум,

А сердце мирно спало.

Встречаясь с ним, я вспоминал Невольно дуб красивый В моем саду: там сети ткал

Паук трудолюбивый.

С утра спускался он не раз По тонкой паутинке, Как по канату водолаз,

К какой-нибудь личинке,

То комара подстерегал И жадно влек в объятья. А пообедав, продолжал

Обычные занятья.

И вывел, точно напоказ, Паук мой паутину. Какая ткань! Какой запас

На черную годину!

Там мошек целые стада Нашли себе могилы, Попали бабочки туда —

Летуньи пестрокрылы;

Его сосед, другой паук, Качался там, замучен. А мой — отъелся вон из рук!

Доволен, гладок, тучен.

То мирно дремлет в уголку, То мухою закусит… Живется славно пауку:

Не тужит и не трусит!

С Наумом я давно знаком: Еще как был моложе, Наума с этим пауком

Я сравнивал… И что же?

Уж округлился капитал, В купцы бы надо вскоре, А человек затосковал!

Пришло к Науму горе…

Сидел он поздно у ворот, В расчеты погруженный; Последний свистнул пароход

На Волге полусонной,

И потянулись на покой И человек, и птица. Зашли к Науму той порой

Молодчик да девица:

У Тани русая коса И голубые очи. У Вани вьются волоса.

«Укрой от темной ночи!»

— «А самоварчик надо греть?» — «Пожалуй»… Ни минутки Не могут гости посидеть:

У них и смех, и шутки,

Задеть друг дружку норовят Ногой, рукой, плечами, И так глядят… и так шалят,

Чуть отвернись, губами!

То вспыхнет личико у ней, То белое, как сливки… Поели гости калачей,

Отведали наливки:

«Теперь уснем мы до утра, У вас покой, приволье!» — «А кто вы?» — «Братец и сестра,

Идем на богомолье».

Он думал: «Врет! поди сманил Купеческую дочку! Да что мне? лишь бы заплатил!

Пускай ночуют ночку».

Он им подушек пару дал: «Уснете на диване». И доброй ночи пожелал

И молодцу и Тане.

В своей каморке на часах Поддернул кверху гири И утонул в пуховиках…

Проснулся: бьет четыре,

Еще темно; во рту горит. Кваску ему желалось, Да квас-то в горнице стоит,

Где парочка осталась.

«Жаль  не пришло вчера на ум! Да я пройду тихонько, Добуду! (думает Наум)

Чай, спят они крепонько,

Не скоро их бы разбудил Теперь и конский топот…» Но только дверь приотворил,

Услышал тихий шепот:

«Покурим, Ваня!» — говорит Молодчику девица. И спичка чиркнула — горит…

Увидел он их лица:

Красиво Ванино лицо, Красивее у Тани! Рука, согнутая в кольцо,

Лежит на шее Вани,

Нагая, полная рука! У Тани грудь открыта, Как жар горит одна щека,

Косой другая скрыта.

Еще он видел на лету, Как встретились их очи, И вновь на юную чету

Спустился полог ночи.

Назад тихонько он ушел, И с той поры Наума Не узнают: он вечно зол,

Сидит один угрюмо,

Или пойдет бродить окрест И к ночи лишь вернется, Соленых рыжиков не ест,

И чай ему не пьется.

Забыл наливки настоять Душистой поленикой. Хозяйство стало упадать —

Грозит урон великой!

На счетах спутался не раз, Хоть счетчик был отменный… Две пары глаз, блаженных глаз,

Горят пред ним бессменно!

«Я сладко пил, я сладко ел, — Он думает уныло, — А кто мне в очи так смотрел?…»

И всё ему постыло…

Page 23
Вступили кони под навес, Гремя бесчеловечно. Усталый, я с телеги слез,

Ночлегу рад сердечно.

Спрыгнули псы; задорный лай Наполнил всю деревню; Впустил нас дворник Николай

В убогую харчевню.

Усердно кушая леща, Сидел уж там прохожий В пальто с господского плеча.

«Спознились, сударь, тоже?» —

Он, низко кланяясь, сказал. «Да, нынче дни коротки. — Уселся я, а он стоял. —

Садитесь! выпьем водки!»

Прохожий выпил рюмки две И разболтался сразу: «Иду домой… а жил в Москве…

До царского указу

Был крепостной: отец и дед Помещикам служили. Мне было двадцать восемь лет,

Как волю объявили,

Наш барин стал куда как лих, Сердился, придирался. А перед самым сроком стих,

С рабами попрощался,

Сказал нам: „Вольны вы теперь, — И очи помутились, — Идите с богом!“ Верь, не верь,

Мы тоже прослезились

И потянулись кто куда… Пришел я в городишко, А там уж целая орда

Таких же — нет местишка!

Решился я идти в Москву, В конторе записался, И вышло место к Покрову.

Не барин — клад попался!

Сначала, правда, злился он. Чем больше угождаю, Тем он грубей: прогонит вон…

За что?.. Не понимаю!

Да с ним — как я смекнул поздней — Знать надо было штучку: Сплошал — сознайся поскорей,

Не лги, не чмокай в ручку!

Не то рассердишь: „Ермолай! Опомнись! как не стыдно! Привычки рабства покидай!

Мне за тебя обидно!

Ты человек! ты гражданин! Знай: сила не в богатстве, Не в том — велик ли, мал ли чин,

А в равенстве и братстве!

Я раболепства не терплю, Не льсти, не унижайся! Случиться может: сам вспылю —

И мне не поддавайся!..“

Работы мало, да и той Сам половину правил, Я захворал — всю ночь со мной

Сидел — пиявки ставил;

За каждый шаг благодарил. С любовью, не со страхом Три года я ему служил —

И вдруг пошло всё прахом!

Однажды он сердитый стал, Порезался, как брился, Всё не по нем! весь день ворчал

И вдруг совсем озлился.

Кастит!.. „Потише, господин!“ — Сказал я, вспыхнув тоже. „Как! что?.. Зазнался, хамов сын!“ —

И хлоп меня по роже!

По старой памяти я прочь, А он за мной — бедовый!.. „Так вот, — продумал я всю ночь, —

Каков он — барин новый!

Такие речи поведет, Что слушать любо-мило, А кончит тем же, что прибьет!

Нет, прежде проще было!“

Обидно! Я его считал Не барином, а братом… Настало утро — не позвал.

Свернувшись под халатом,

Стонал как раненый весь день, Не выпил чашки чаю… А ночью барин словно тень

Прокрался к Ермолаю.

Вперед уставился лицом: „Ударь меня скорее! Мне легче будет!..“ (Мертвецом

Глядел он, был белее

Своей рубахи.) „Мы равны, Да я сплошал… я знаю… Как быть? сквитаться мы должны…

Ударь!.. Я позволяю.

Не так ли, друг? Скорее хлоп И снова правы, святы…“ — „Не так! Вы барин — я холоп,

Я беден, вы богаты!

(Сказал я.) Должен я служить, Пока стает терпенья, И я служить готов… а бить

Не буду… с позволенья!..“

Он всё свое, а я свое, Спор долго продолжался, Смекнул я: тут мне не житье!

И с барином расстался.

Иду покамест в Арзамас, Там у меня невеста… Нельзя ли будет через вас

Достать другое место?..»

Славу богу, хоть ночь-то светла! Увлекаться так глупо и стыдно. Мы устали, промокли дотла,

А кругом деревеньки не видно.

Наконец увидал я бугор, Там угрюмые сосны стояли, И под ними дымился костер,

Мы с Трофимом туда побежали.

«Горевали, а вот и ночлег!» — «Табор, что ли, цыганский там?» — «Нету! Не видать ни коней, ни телег,

Не заметно и красного цвету.

У цыганок, куда ни взгляни, Красный цвет — это первое дело!» — «Косари?» — «Кабы были они,

Хоть одна бы тут женщина пела».

— «Пастухи ли огонь развели?..» Через пни погорелого бора К неширокой реке мы пришли

И разгадку увидели скоро:

Погорельцы разбили тут стан. К нам навстречу ребята бежали: «Не видали вы наших крестьян?

Побираться пошли — да пропали!»

— «Не видали!..» Весь табор притих… Звучно щиплет траву лошаденка, Бабы нянчат младенцев грудных,

Утешают ребят старушонка:

«Воля божья! усните скорей! Эту ночь потерпите вы только! Завтра вам накуплю калачей.

Вот и деньги… Глядите-ка сколько!»

— «Где ты, бабушка, денег взяла?» — «У оконца, на месячном свете, В ночи зимние пряжу пряла…»

Побренчали казной ее дети…

Старый дед, словно царь Соломон, Роздал им кой-какую одежу. Патриархом библейских времен

Он глядел, завернувшись в рогожу;

Величавая строгость в чертах, Череп голый, нависшие брови, На груди и на голых ногах

След недавних обжогов и крови.

Мой вожатый к нему подлетел: «Здравствуй, дедко!» — «Живите здоровы!» — «Погорели? а хлеб уцелел?

Уцелели лошадки, коровы?..»

— «Хлебу было сгореть мудрено, — Отвечал патриарх неохотно, — Мы его не имели давно.

Спите, детки, окутавшись плотно!

А к костру не ложитесь: огонь Подползет — опалит волосенки. Уцелел — из двенадцати — конь,

Из семнадцати — три коровенки».

— «Нет и ваших дремучих лесов? Век росли, а в неделю пропали!» — «Соблазняли они мужиков,

Шутка! сколько у барина крали!»

Молча взял он ружье у меня, Осмотрел, осторожно поставил. Я сказал: «Беспощадней огня

Нет врага — ничего не оставил!»

— «Не скажи. Рассудила судьба, Что нельзя же без древа-то в мире, И оставила нам на гроба

Эти сосны…» (Их было четыре…)

Звезды осени мерцают Тускло, месяц без лучей, Кони бережно ступают,

Реки налило дождей.

Поскорей бы к самовару! Нетерпением томим, Жадно я курю сигару

И молчу. Молчит Трофим,

Он сказал мне: «Месяц в небе Словно сайка на столе» — Значит: думает о хлебе,

Я мечтаю о тепле.

Едем… едем… Тучи вьются И бегут… Конца им нет! Если разом все прольются —

Поминай, как звали свет!

Вот и наша деревенька! Встрепенулся спутник мой: «Есть тут валенки, надень-ка!»

— «Чаю! рому!.. Всё долой!..»

Вот погашена лучина, Ночь, но оба мы не спим. У меня своя причина,

Но чего не спит Трофим?

«Что ты охаешь, Степаныч?» — «Страшно, барин! мочи нет. Вспомнил то, чего бы на ночь

Вспоминать совсем не след!

И откуда черт приводит Эти мысли? Бороню, Управляющий подходит,

Низко голову клоню,

Поглядеть в глаза не смею, Да и он-то не глядит — Знай накладывает в шею.

Шея, веришь ли? трещит!

Только стану забываться, Голос барина: „Трофим! Недоимку!“ Кувыркаться

Начинаю перед ним…»

— «Страшно, видно, воротиться К недалекой старине?» — «Так ли страшно, что мутится

Вся утробушка во мне!

И теперь уйдешь весь в пятки, Как посредник налетит, Да с Трофима взятки гладки:

Пошумит — и укатит!

И теперь в квашне солома Перемешана с мукой, Да зато покойно дома,

А бывало — волком вой!

Дети были малолетки, Я дрожал и за детей, Как цыплят из-под наседки

Вырвет — пикнуть не посмей!

Как томили! Как пороли! Сыну сказывать начну — Сын не верит. А давно ли?..

Дочку барином пугну —

Девка прыснет, захохочет: „Шутишь, батька!“ — „Погоди! Если только бог захочет,

То ли будет впереди!“»

— «Есть у вас в округе школы?» — «Есть». — «Учите-ка детей! Не беда, что люди голы,

Лишь бы были поумней.

Перестанет есть солому, Трусу праздновать народ… И твой внук отцу родному

Не поверит в свой черед».

Page 24
Ах! что изгнанье, заточенье! Захочет — выручит судьба! Что враг! — возможно примиренье,

Возможна равная борьба;

Как гнев его ни беспределен, Он промахнется в добрый час… Но той руки удар смертелен,

Которая ласкала нас!..

Один, один!.. А ту, кем полны Мои ревнивые мечты, Умчали роковые волны

Пустой и милой суеты.

В ней сердце жаждет жизни новой, Не сносит горестей оно И доли трудной и суровой

Со мной не делит уж давно…

И тайна всё: печаль и муку Она сокрыла глубоко? Или решилась на разлуку

Благоразумно и легко?

Кто скажет мне?.. Молчу, скрываю Мою ревнивую печаль, И столько счастья ей желаю

Чтоб было прошлого не жаль!

Что ж, если сбудется желанье?.. О, нет! живет в душе моей Неотразимое сознанье,

Что без меня нет счастья ей!

Всё, чем мы в жизни дорожили, Что было лучшего у нас, — Мы на один алтарь сложили,

И этот пламень не угас!

У берегов чужого моря, Вблизи, вдали он ей блеснет В минуту сиротства и горя,

И — верю я — она придет!

Придет… и, как всегда, стыдлива, Нетерпелива и горда, Потупит очи молчаливо.

Тогда… Что я скажу тогда?..

Безумец! для чего тревожишь Ты сердце бедное свое? Простить не можешь ты ее —

И не любить ее не можешь!..

Бьется сердце беспокойное, Отуманились глаза. Дуновенье страсти знойное

Налетело, как гроза.

Вспоминаю очи ясные Дальней странницы моей, повторяю стансы страстные,

Что сложил когда-то ей.

Я зову ее, желанную: Улетим с тобою вновь В ту страну обетованную,

Где венчала нас любовь!

Розы там цветут душистые, Там лазурней небеса, Соловьи там голосистее,

Густолиственней леса…

Разбиты все привязанности, разум Давно вступил в суровые права, Гляжу на жизнь неверующим глазом…

Всё кончено! Седеет голова.

Вопрос решен: трудись, пока годишься, И смерти жди! Она недалека… Зачем же ты, о сердце! не миришься

С своей судьбой?.. О чем твоя тоска?..

Непрочно всё, что нами здесь любимо, Что день — сдаем могиле мертвеца, Зачем же ты в душе неистребима,

Мечта любви, не знающей конца?..

Усни… умри!..

Взглянув чрез много, много лет На неудачный сей портрет, Скажи: изрядный был поэт, Не хуже Фета и Щербины,

И вспомни времена «Складчины».

Page 25
Сгорело ты, гнездо моих отцов! Мой сад заглох, мой дом бесследно сгинул, Но я реки любимой не покинул. Вблизи ее песчаных берегов Я и теперь на лето укрываюсь И, отдохнув, в столицу возвращаюсь С запасом сил и ворохом стихов. Мой черный конь, с Кавказа приведенный Умен и смел, — как вихорь он летит, Еще отцом к охоте приученный, Как вкопанный при выстреле стоит. Когда Кадо бежит опушкой леса И глухаря нечаянно спугнет, На всем скаку остановив Черкеса,

Спущу курок — и птица упадет.

Какой восторг! За перелетной птицей Гонюсь с ружьем, а вольный ветер нив Сметает сор, навеянный столицей, С души моей. Я духом бодр и жив, Я телом здрав. Я думаю… мечтаю… Не чувствовать над мыслью молотка Я не могу, как сильно ни желаю, Но если он приподнят хоть слегка, Но если я о нем позабываю На полчаса, — и тем я дорожу. Я сам себя, читатель, нахожу, А это всё, что нужно для поэта. Так шли дела; но нынешнее лето Не задалось: не заряжал ружья

И не писал еще ни строчки я.

Мне совестно признаться: я томлюсь, Читатель мой, мучительным недугом. Чтоб от него отделаться, делюсь Я им с тобой: ты быть умеешь другом, Довериться тебе я не боюсь. Недуг не нов (но сила вся в размере), Его зовут уныньем; в старину Я храбро с ним выдерживал войну, Иль хоть смягчал трудом по крайней мере, А нынче с ним не оберусь хлопот. Быть может, есть причина в атмосфере, А может быть, мне знать себя дает,

Друзья мои, пятидесятый год.

Да, он настал — и требует отчета! Когда зима нам кудри убелит, Приходит к нам нежданная забота Свести итог… О юноши! грозит Она и вам, судьба не пощадит: Наступит час рассчитываться строго За каждый шаг, за целой жизни труд, И мстящего, зовущего на суд В душе своей вы ощутите бога. Бог старости — неутолимый бог,

(От юности готовьте ваш итог!)

Приходит он к прожившему полвека И говорит: «Оглянемся назад, Поищем дел, достойных человека…» Увы! их нет! одних ошибок ряд! Жестокий бог! он дал двойное зренье Моим очам; пытливое волненье Родил в уме, душою овладел. «Я даром жил, забвенье мой удел», — Я говорю, с ним жизнь мою читая. Прости меня, страна моя родная: Бесплоден труд, напрасен голос мой! И вижу я, поверженный в смятенье, В случайности несчастной — преступленье,

Предательство в ошибке роковой…

Измученный, тоскою удрученный, Жестокостью судьбы неблагосклонной Вины мои желаю объяснить, Гоню врага, хочу его забыть, Он тут как тут! В любимый труд, в забаву — Мешает он во всё свою отраву, И снова мы идем рука с рукой. Куда? увы! опять я проверяю Всю жизнь мою — найти итог желаю, —

Угодно ли последовать за мной?

Идем! Пути, утоптанные гладко, Я пренебрег, я шел своим путем, Со стороны блюстителей порядка Я, так сказать, был вечно под судом. И рядом с ним — такая есть возможность! — Я знал другой недружелюбный суд, Где трусостью зовется осторожность, Где подлостью умеренность зовут. То юношества суд неумолимый. Меж двух огней я шел неутомимый. Куда пришел? Клянусь, не знаю сам!

Решить вопрос предоставляю вам!

Враги мои решат его согласно, Всех меряя на собственный аршин, В чужой душе они читают ясно, Но мой судья — читатель-гражданин. Лишь в суд его храню слепую веру. Суди же ты, кем взыскан я не в меру! Еще мой труд тобою не забыт И знаешь ты: во мне нет сил героя — Тот не герой, кто лавром не увит Иль на щите не вынесен из боя, —

Я рядовой (теперь уж инвалид)…

Суди, решай! А ты, мечта больная, Воспрянь и, мир бесстрашно облетая, Мой ум к труду, к покою возврати! Чтоб отдохнуть душою не свободной, Иду к реке — кормилице народной… С младенчества на этом мне пути Знакомо всё… Знакомой грусти полны Ленивые, медлительные волны… О чем их грусть?… Бывало, каждый день Я здесь бродил в раздумьи молчаливом И слышал я в их ропоте тоскливом

Тоску и скорбь спопутных деревень…

Под берегом, где вечная прохлада От старых ив, нависших над рекой, Стоит в воде понуренное стадо, Над ним шмелей неутомимый рой. Лишь овцы рвут траву береговую, Как рекруты острижены вплотную. Не весел вид реки и берегов. Свистит кулик, кружится рыболов, Добычу карауля как разбойник; Таинственно снастями шевеля. Проходит барка; виден у руля

Высокий крест: на барке есть покойник…

Чу! конь заржал. Трава кругом на славу, Но лошадям не весело пришлось, И, позабыв зеленую атаву, Под дым костра, спасающий от ос, Сошлись они, поникли головами И машут в такт широкими хвостами. Лишь там, вдали, остался серый конь. Он не бежит проворно на огонь, Хоть и над ним кружится рой докучный, Серко стоит понур и недвижим. Несчастный конь, ненатурально тучный!

Ты поражен недугом роковым!

Я подошел: алела бугорками По всей спине, усыпанной шмелями, Густая кровь… струилась из ноздрей… Я наблюдал жестокий пир шмелей, А конь дышал всё реже, всё слабей. Как вкопанный стоял он час — и боле И вдруг упал. Лежит недвижим в поле… Над трупом солнца раскаленный шар Да степь кругом. Вот с вышины спустился Степной орел; над жертвой покружился И царственно уселся на стожар. В досаде я послал ему удар. Спугнул его, но он вернется к ночи

И выклюет ей острым клювом очи…

Иду на шелест нивы золотой. Печальные, убогие равнины! Недавние и страшные картины, Стесняя грудь, проходят предо мной. Ужели бог не сжалится над нами, Сожженных нив дождем не оживит И мельница с недвижными крылами

И этот год без дела простоит?

Ужель опять наградой будет плугу Голодный год?… Чу! женщина поет! Как будто в гроб кладет она подругу. Душа болит, уныние растет. Народ! народ! Мне не дано геройства Служить тебе, плохой я гражданин, Но жгучее, святое беспокойство За жребий твой донес я до седин! Люблю тебя, пою твои страданья, Но где герой, кто выведет из тьмы Тебя на свет?… На смену колебанья

Твоих судеб чего дождемся мы?…

День свечерел. Томим тоскою вялой, То по лесам, то по лугу брожу. Уныние в душе моей усталой, Уныние — куда ни погляжу. Вот дождь пошел и гром готов уж грянуть Косцы бегут проворно под шатры, А я дождем спасаюсь от хандры, Но, видно, мне и нынче не воспрянуть! Упала ночь, зажглись в лугах костры, Иду домой, тоскуя и волнуясь, Пишу стихи и, недовольный, жгу. Мой стих уныл, как ропот на несчастье, Как плеск волны в осеннее ненастье,

На северном пустынном берегу…

В городе волны по улицам бродят, Ловят детей, гувернанток и дам, Люди естественным это находят,

Сами они подражают волкам.

В городе волки, и волки на даче. А уж какая их тьма на Руси! Скоро уж там не останется клячи…

Ехать в деревню… теперь-то? Merci!

Прусский барон, опоясавши выю Белым жабо в три вершка ширины, Ездит один, изучая Россию,

По захолустьям несчастной страны:

«Как у вас хлебушко?» — «Нет ни ковриги!» — «Где у вас скот?» — «От заразы подох!» А заикнулся про школу, про книги —

Прочь побежали. «Помилуй нас бог!

Книг нам не надо — неси их к жандарму! В прошлом году у прохожих людей Мы их купили по гривне за пару,

А натерпелись на тыщу рублей!»

Думает немец: «Уж я не оглох ли? К школе привешен тяжелый замок, Нивы посохли, коровы подохли,

Как эти люди заплатят оброк?»

«Что наблюдать? что записывать в книжку?» — В грусти барон сам с собой говорит… Дай ты им гривну да хлеба коврижку

И наблюдай, немчура, аппетит…

Даже вполголоса мы не певали, Мы горемыки-певцы! Под берегами мы ведра прождали,

Словно лентяи-пловцы.

Старость подходит — недуги да горе! Жизнь бесполезно прошла. Хоть на прощанье в открытое море,

В море царящего зла

Прямо и смело направить бы лодку. Сунься-ко!.. Сделаешь шаг, А на втором перервут тебе глотку!

Друг моей юности (ныне мой враг)!

Я не дивлюсь, что отчизну любезную Счел ты за лучшее кинуть. Жить для нее — надо силу железную,

Волю железную — сгинуть.

Page 26
Пускай нам говорит изменчивая мода, Что тема старая «страдания народа» И что поэзия забыть ее должна. Не верьте, юноши! не стареет она. О, если бы ее могли состарить годы! Процвел бы божий мир!.. Увы! пока народы Влачатся в нищете, покорствуя бичам, Как тощие стада по скошенным лугам, Оплакивать их рок, служить им будет муза, И в мире нет прочней, прекраснее союза!.. Толпе напоминать, что бедствует народ В то время, как она ликует и поет, К народу возбуждать вниманье сильных мира —

Чему достойнее служить могла бы лира?…

Я лиру посвятил народу своему. Быть может, я умру неведомый ему, Но я ему служил — и сердцем я спокоен… Пускай наносит вред врагу не каждый воин, Но каждый в бой иди! А бой решит судьба… Я видел красный день: в России нет раба! И слезы сладкие я пролил в умиленьи… «Довольно ликовать в наивном увлеченьи, — Шепнула Муза мне. — Пора идти вперед:

Народ освобожден, но счастлив ли народ?..»

Внимаю ль песни жниц над жатвой золотою, Старик ли медленный шагает за сохою, Бежит ли по лугу, играя и свистя, С отцовским завтраком довольное дитя, Сверкают ли серпы, звенят ли дружно косы — Ответа я ищу на тайные вопросы, Кипящие в уме: «В последние года Сносней ли стала ты, крестьянская страда? И рабству долгому пришедшая на смену Свобода, наконец, внесла ли перемену В народные судьбы? в напевы сельских дев?

Иль так же горестен нестройный их напев?..»

Уж вечер настает. Волнуемый мечтами, По нивам, по лугам, уставленным стогами, Задумчиво брожу в прохладной полутьме, И песнь сама собой слагается в уме, Недавних, тайных дум живое воплощенье: На сельские труды зову благословенье: Народному врагу проклятие сулю, А другу у небес могущества молю, И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы, И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы, И лес откликнулся… Природа внемлет мне, Но тот, о ком пою в вечерней тишине, Кому посвящены мечтания поэта,

Увы! не внемлет он — и не дает ответа…

Хотите знать, что я читал? Есть ода У Пушкина, названье ей: Свобода.

Я рылся раз в заброшенном шкафу…

Не говори: «Забыл он осторожность! Он будет сам судьбы своей виной!..» Не хуже нас он видит невозможность

Служить добру, не жертвуя собой.

Но любит он возвышенней и шире, В его душе нет помыслов мирских. «Жить для себя возможно только в мире,

Но умереть возможно для других!»

Так мыслит он — и смерть ему любезна. Не скажет он, что жизнь ему нужна, Не скажет он, что гибель бесполезна:

Его судьба давно ему ясна…

Его еще покамест не распяли, Но час придет — он будет на кресте; Его послал бог Гнева и Печали

Рабам земли напомнить о Христе.

rulibs.com

Стихотворение Некрасова Н.А. «Накануне светлого праздника»

            1 Я ехал к Ростову Высоким холмом, Лесок малорослый Тянулся на нем; Береза, осина, Да ель, да сосна; А слева - долина, Как скатерть ровна. Пестрел деревнями, Дорогами дол, Он всё понижался И к озеру шел, Ни озера, дети Забыть не могу, Ни церкви на самом Его берегу: Тут чудо картину Я видел тогда! Ее вспоминаю Охотно всегда...             2 Начну по порядку: Я ехал весной, В страстную субботу, Пред самой Святой. Домой поспешая С тяжелых работ, С утра мне встречался Рабочий народ; Скучая смертельно, Решал я вопрос: Кто плотник, кто слесарь, Маляр, водовоз! Нетрудное дело! Идут кузнецы - Кто их не узнает? Они молодцы И петь, и ругаться, Да - день не такой! Идет кривоногий Гуляка-портной: В одном сертучишке, Фуражка как блин, - Гармония, трубка, Утюг и аршин! Смотрите - красильщик! Узнаешь сейчас: Нос выпачкан охрой И суриком глаз; Он кисти и краски Несет за плечом, И словно ландкарта Передник на нем. Вот пильщики: сайку Угрюмо жуют И словно солдаты Все в ногу идут, А пилы стальные У добрых ребят, Как рыбы живые, На плечах дрожат! Я доброго всем им Желаю пути; В родные деревни Скорее прийти, Омыть с себя копоть И пот трудовой И встретить Святую С веселой душой...             3 Стемнело. Болтая С моим ямщиком, Я ехал всё тем же Высоким холмом, Взглянул на долину, Что к озеру шла, И вижу - долина Моя ожила: На каждой тропинке, Ведущей к селу, Толпы появились; Вечернюю мглу Огни озарили Куда-то идет С пучками горящей Соломы народ. Куда? Я подумать О том не успел, Как колокол громко Ответ прогудел! У озера ярко Горели костры, - Туда направлялись, Нарядны, пестры, При свете горящей соломы, - толпы... У божьего храма Сходились тропы, - Народная масса Сдвигалась, росла. Чудесная, дети,

Картина была!...

Стихотворение Некрасова Н.А. - Накануне светлого праздника

См. также Николай Некрасов - стихи (Некрасов Н. А.) :

Наконец из Кенигсберга Наконец из Кенигсберга Я приблизился к стране, Где не любят Гуттенбер...

Наконец не горит уже лес Наконец не горит уже лес, Снег прикрыл почернелые пенья, Но помещик д...

poesias.ru


Смотрите также




Copyright © Общество Русской Народной Культуры

Содержание, карта сайта.